Выбрать главу

Негодник паж подпевал ему; хозяин, слыша эти разговоры, заподозрил меня и стал уговаривать сознаться, пока дело не приняло худой оборот. Что я мог сказать в свою защиту? Совесть моя была чиста, но мне не верили. Паж коварно посоветовал осмотреть каморку, говоря, что блюдо я наверняка унес туда, — я, мол, во время обеда никуда с кормы не уходил, и блюдо непременно сыщется в моем жилье.

Совета послушались, спустились вниз и, обшарив всю каморку, нашли блюдо там, где паж его спрятал. Тут все в один голос сказали, что раз спрятано в таком месте, значит, это моих рук дело. Улики были налицо, все мои доводы сочли запирательством, подозрения подтвердились, и меня признали виновным.

Капитан приказал помощнику альгвасила всыпать мне полсотни плетей, но за меня заступился хозяин и уговорил на первый раз простить; однако меня предупредили, что ежели попадусь вторично, то расплачусь за оба раза. С той поры я жил в вечной тревоге и страхе — теперь уже не из-за прошлого, а из-за будущего, ибо понимал, что тот, кто учинил мне такую пакость, на этом не остановится. Опасаясь худшей беды, я богом заклинал кабальеро уволить меня от должности, передать другому вверенное мне добро и приковать меня снова к скамье. Тогда решили, что я хочу вернуться к надсмотрщику, прежнему моему хозяину. Чем больше я просил, тем суровей мне говорили, что ежели я так упрям, то хочу или не хочу, а останусь у кабальеро до конца дней своих.

«Горькая моя доля, — думал я, — что мне делать, как уберечься от недруга!» Я старался, как мог, ночи не спал, дрожал над каждой мелочью, но все было тщетно. Близился час моего вознесения, а чтобы подняться, надо сперва упасть.

Однажды вечером явился с берега мой хозяин, и я, как обычно, вышел встретить его на сходни. Подав руку, помог ему взойти на галеру, взял у него плащ, шляпу, шпагу и принес домашнее платье и монтеру из зеленого дамаска, которые всегда держал наготове. А выходной его наряд снес вниз и положил каждую вещь на место.

Ночью кто-то сбросил шляпу кабальеро с гвоздя, на котором она висела, и похитил дорогую ленту с золотом. Ума не приложу, как и когда это сделали, — не иначе как вору помог сам дьявол. Найдя утром шляпу на полу, без ленты, я обмер от ужаса. Поиски ни к чему не привели, ленты словно не бывало.

Доложил я об этом хозяину, а он говорит:

— Что ты вор, я давно знаю и вижу тебя насквозь. Но больше меня не проведешь, а без ленты и на глаза не являйся. Думаешь, я забыл о серебряном блюде и не замечаю, как ты, неблагодарный, увиливаешь с тех пор от службы? Так не бывать по-твоему, хоть ты лопни! Прикажу сечь тебя каждый божий день, но знай, другого хозяина у тебя на галере не будет. Да если бы не я, с тебя, негодяя, всю шкуру бы содрали за твои плутни и наглость. Хотел я, чтоб было по-хорошему, но, видно, добром тебя не исправить, ты навсегда останешься Гусманом де Альфараче — этим все сказано.

Как описать тебе безмерную скорбь мою при столь незаслуженном обвинении! Ничего не сказал я в ответ, не нашлось у меня слов, впрочем, Священному писанию в моих устах поверили бы не больше, чем Магомету.

Итак, я смолчал: чем произносить бесполезные слова, лучше прикусить язык и сердцем высказать их господу; возблагодарив его в душе, я молил не покинуть меня, так как против него я уже не грешу. И поистине к тому времени я настолько переменился, что скорее дал бы разрезать себя на куски, нежели совершил бы самый ничтожный проступок.

После долгих и тщетных розысков ленты капитан приказал помощнику альгвасила бить меня, пока не сознаюсь. Принялись тут за меня палачи. На их стороне была сила, мне оставалось лишь терпеть. Они требовали признания в том, чего я и знать не знал. Я же в душе припоминал прежние грехи и молил небеса присовокупить мои муки и кровавые раны от жестокого бичевания к невинной крови, пролитой за меня Христом, и даровать за нее спасение душе моей, ибо в живых остаться уже не чаял.

Меня чуть не засекли до смерти; кабальеро полагал, что я, закоснев в упорстве, более ожесточился сердцем, нежели он, приказывая избивать меня. Но, сжалившись над моими муками, он все же прекратил истязания. Мне натерли тело солью и уксусом, что было не меньшей пыткой.