Выбрать главу

— Эй! Ты меня слышишь?

Мысль улетучилась. Что вина шепчет? Он уже забыл.

— Да, сеньор. Я просто задумался.

— Хватит думать. Ступай в замок.

— Да.

— Вот и хорошо. Иди. — Сеньор обнял его и потрепал по плечу. — Иди.

Де Лара был не просто добр — ласков. Это лишь сильнее заставляло чувствовать себя виновным. Зато теперь Хасинто убедился окончательно: для сеньора он не просто слуга. Не оружие, которое можно заменить.

* * *

Обратный путь во владения дона Иньиго проходил через земли де Вела.

Жаль, нельзя объехать их стороной.

Чем ближе был замок вассала, тем чаще де Лара хмурился, тем печальнее и тревожнее становился его взгляд. А ведь сеньор давно, еще из Эстремадуры, мог отправить гонца с вестью о гибели Диего. Тогда к сегодняшнему дню идальго Маркес и донья Раймунда уже знали бы о своей потере и, может, успели с ней примириться. Разговаривать с ними было бы проще. Но дон Иньиго не думал облегчать себе жизнь и решил сам сообщить родителям о смерти сына. Хотя понимал, наверное, что неминуемо столкнется с их скорбью: тихими слезами или яростными рыданиями, горькими вопросами или бессильным гневом. Все равно взвалил на себя горестную обязанность — и тем самым проявил уважение к вассалу. Рико омбре, с таким вниманием относящийся к своим людям, заслуживает искренней, безусловной преданности!

Подойти бы к нему, припасть к руке, сказать, что восхищается! Но это глупо. Особенно учитывая, что они не идут, а едут.

Вот смех будет, если Хасинто спрыгнет с коня и побежит за лошадью де Лары с криком: подождите, сеньор, я хочу выразить свое восхищение!

Представив это, он и впрямь прыснул со смеху. Видимо, слишком громко: несколько рыцарей на него покосились.

Около полудня на горизонте выросли крепостные стены.

— Когда въедем в ворота, — заговорил де Лара, — Гонсало и другие воины останутся на подворье. На какое-то время. А в замок войдут близкие рыцари Маркеса, я и, Хасинто, ты.

— Да, сеньор, — они с Гонсало ответили почти одновременно.

— Чинто, ты поведаешь идальго, как и с кем сражался Диего, и как он погиб.

— Хорошо. Только я почти ничего не видел.

— Расскажешь то, что слышал от Гонсало. Но расскажешь так, будто видел. А о нем, — де Лара кивнул на оруженосца, — ни слова. Даже не упоминай.

— Да, сеньор. Я скажу, что надо, и умолчу об остальном.

Хасинто ни на миг не замешкался с ответом, но в голове кружились, толкались вопросы. Что такого натворил вечный эскудеро, если о нем даже упоминать нельзя? Может, когда-то повздорил с Диего? Или супруги де Вела не любят его, потому что он безродный? Или когда-то Гонсало их как-то оскорбил?

Гадать можно бесконечно. Истину все равно не узнать.

На закате всадники минули ворота.

Сеньор отдал Гонсало шлем и щит, спешился, затем вместе с Хасинто и еще двумя рыцарями — одним из них был старый Манрике, — двинулся к замку. У входа стоял идальго Маркес.

Он поклонился, приветствуя дона Иньиго, и бросил взволнованный взгляд на ворота: будто думал углядеть сына среди воинов, раз не увидел среди подошедших. Когда не заметил Диего и там, чуть ссутулился, но сразу выпрямился. Может, в сердце идальго тлела надежда, что сеньор отправил оруженосца куда-нибудь, с каким-нибудь поручением?

Маркес открыл рот, явно собираясь задать вопрос, но де Лара не позволил ему это сделать.

— Впустите нас внутрь, амиго?

— Разумеется, сеньор, — пробормотал идальго и подал знак стражникам, чтобы отворили двери. — Мне сказали, что вы вернулись с победой. Я счастлив.

На его лице, однако, отражалось не счастье, а страх, в голосе звучала не радость, а тревога. Он еще не знал, но уже догадывался: сын не вернется.

Путь по лестнице показался Хасинто мучительно-долгим, как отсрочка перед схваткой, как сутки без сна. Зато стоило войти в небольшую тускло освещенную залу, посреди которой стояла донья Раймунда, и он пожалел, что ступеньки закончились. Лучше бы продолжались. Лучше еще десятки, сотни, тысячи ступенек — только бы не видеть лицо матери, когда она узнает, что у нее больше нет сына.

Женщина улыбнулась и проворковала:

— Дон Иньиго, мои глаза радуются, узрев вас в добром здравии, а душа ликует.

Ох, ненадолго!

Де Лара быстро поцеловал ее руку и в молчании отступил. Ни куртуазных речей, ни даже улыбки. От доньи не могло это ускользнуть. Ее губы задрожали, румяна предательски выделилась на побледневшем лице, и щеки, до этого нежно-розовые, стали пунцовыми. Женщина покачнулась, Маркес подлетел к ней, придержал за локоть.