Нет-нет, надо придерживаться собственной веры. Подумать о Господе. О любви к Господу. Господь… Отче наш, сущий на небесах![319]
Ее собственный отец, с его квадратной, ровно подстриженной капитанской бородкой, внимательными голубыми глазами, любил, чтобы и в доме был порядок, как на корабле. Благодушный солдафон, типичный отставной адмирал. И мать, высокая, худая, нескладная, неряха, такая добрая, что люди готовы были ей все простить, даже если она их бесконечно раздражала.
Мать ходила в гости в странных перчатках, мятой юбке и шляпке, косо пришпиленной к копне седых, с металлическим блеском, волос, и совершенно не подозревала, что выглядит как-то не так. А адмирал всегда обрушивал свой гнев на дочерей и никогда на жену.
…Вы почему, девчонки, не можете присмотреть за матерью? Как позволили ей выйти из дому в таком виде? Не допущу эдакой распущенности! — рычал он.
И три дочери покорно отвечали:
— Да, папа. — А потом, уже между собой: — Он прав, но что с этим можно поделать!
Джоан конечно же очень любила мать, но любовь не мешала ей видеть, что это чрезвычайно безалаберная женщина, чья беззаботность и добросердечие не могут заменить порядка и основательности.
Когда после ее смерти Джоан разбирала бумаги, она с большим удивлением прочитала письмо отца, написанное в день двадцатой годовщины их свадьбы.
Я глубоко опечален, что не могу быть сегодня с тобой, сердце мое. Но мне бы хотелось сказать тебе в этом письме о том, что для меня означала на протяжении всех этих лет твоя любовь и заверить тебя, что сейчас ты мне еще дороже, чем прежде. Любовь твоя — счастье всей моей жизни, и я благодарю Господа за нее и за тебя…
Ей почему-то никогда не приходило в голову, что отец испытывал к матери подобное чувство…
В декабре будет двадцать пять лет, как мы с Родни женаты, вспомнила Джоан. Серебряная свадьба. Как было бы приятно, если бы он написал мне такое письмо…
Она сочинила письмо в уме.
Милая моя Джоан… я почувствовал, что должен написать тебе о том, скольким я обязан тебе… и сколько ты для меня значишь… Ты даже не представляешь, я уверен, что твоя любовь счастье всей моей жизни…
Почему-то, решила Джоан, прервав это упражнение для ума, звучит не слишком убедительно. Невозможно вообразить, что Родни напишет письмо… как бы он ее ни любил… как бы ни любил…
К чему так упрямо твердить об этом? Почему у нее какой-то странный озноб? О чем она думала до этого?
Ну разумеется! Джоан сразу пришла в себя. Она предполагала заняться духовным обновлением. А вместо этого стала думать о земных делах — об отце и матери, которых уже давным-давно нет на свете.
Умерли, оставили ее одну.
Одну в пустыне. Одну в такой противной, похожей на тюрьму комнате.
Где не о чем подумать, кроме себя самой.
Она вскочила. Зачем валяться, если невозможно уснуть?
Она возненавидела эти высокие комнаты с крохотными, затянутыми газом окошками. Стены обступают тебя. Заставляют чувствовать себя ничтожной, похожей на насекомое. Ей захотелось в большую, просторную гостиную с веселыми яркими занавесками и пылающим очагом, и чтобы было много людей… людей, которых можешь навестить ты, которые навестят тебя…
О, поезд ведь должен скоро прийти… он обязан скоро прийти. Или машина, или что-нибудь…
— Я не могу туг находиться, — произнесла Джоан вслух. — Я не могу находиться здесь!
(Говорить с собой, подумала она, очень плохой признак.)
Она выпила чаю и вышла на улицу. Сидеть неподвижно и думать больше нет сил.
Она выйдет и прогуляется, а думать не будет.
От мыслей одно расстройство. Взглянуть хотя бы на тех, кто здесь живет: индус, арабский мальчишка, повар. Можно не сомневаться, что эти никогда не думают.
«Иногда я сидеть и думать, а иногда просто сидеть…»
Кто это сказал? Что за восхитительный образ жизни! Она не будет думать, будет просто ходить. Неподалеку от гостиницы — на всякий случай…
Сделает большой круг. Раз, еще раз. Как животное. Унизительно. Да, унизительно, но что поделаешь. Приходится за собой очень, очень следить. Иначе…
Иначе — что? Она не знает. Понятия не имеет.
Она не должна думать о Родни, она не должна думать об Аврелии, она не должна думать о Тони, она не должна думать о Барбаре. Она не должна думать о Бланш Хаггард. Она не должна думать о пунцовых бутонах рододендрона. (Ни в коем случае не должна думать о пунцовых бутонах рододендрона!) Она не должна думать о поэзии…
319
Начало молитвы, которой научил Иисус своих учеников. Евангелие от Матфея, гл. 6; ст. 9.