"Да и хорошо, что не слушал",- подумал отец.
Павел повернулся на диване, глядя в угол, где будто из стены выполз старик и снова скрылся. Да нет, лицо вон от звезд лоснится, а по морщинам черно, как в зарослях хоронится.
- Чего же боялся дядюшка? - спросил Павел.
- Приезжал какой-то человек к нам в усадьбу. Кто и откуда, не знаю. Многое не знал из дел брата. Он сказал, что человек от Додонова с предложением о союзе.
А к вечеру уехал. Больше никому и ничего не говорил про него. Но что-то было.
- Мне один старик сказал, что Гордей Малахов предал дядюшку.
- Какой старик?
- Не назвался. А лицо его было забинтовано.
- Нс касайся, Паша. Отстань от всего. Есть невидимые люди, они вершили и вершат не только нашей судьбой. Я их не видел. Это вира, которая начинает со складчины, помогает одному выбиться в люди, и тот тянет остальных. Сообща проникают всюду. За измену беспощадны.
- Я вспоминал ночь в трактире,- сказал Павел,- как незабываемое, светлое, возгласившее сбор людей отважных. А это вира, в которой запутались навсегда.
- Чтоб не пропасть, надо было принадлежать к какой-то вире или бежать всю жизнь к воображаемому берегу, которого нет на самом деле. Отстань от всего, а попадется - бери.
- Я не стану больше расспрашивать, отец. Но ответь.
Что за бриллиантовый пояс, откуда он взялся?
- Со мной докончится. Тебе не нужно,- когда надо, был еще силен в ответах Антон Романович.
Павел стал собираться.
- Хотел предупредить, что к тебе приедет Серафима - жена Желавина. Просила пропуск. О нашем разговоре молчок. Сам знаешь.
- Серафима?- переспросил Антон Романович.- Сиротка?
- Жена желавинская.
- Вон что! Что ей надо?
- Тебя хотела повидать, барина. Возможно, какая-то цель. Все только цель.
- Да. От души мало осталось, все от хитрости. Как в картежной игре: страх проиграть, и радость выиграть, обмануть. Брат когда-то попросил Татьяну Сергеевну Опалимову приютить ее, сиротку-то.
- Ты, отец, о чем-то начинаешь, но не договариваешь.
- Все о человеке, даже о родном, знать невозможно. Многое в делах брата для меня так и осталось загадкой.
- Желавин считался убитым. По он жив. Убили и схоронили кого-то другого. Не в этом ли загадка и разгадка, отец?
- Убили брата? - сурово спросил Антон Романович.
- Нет.
- А кто убийца?
- Неизвестно. В любую минуту могут убить и нас.
Породили вечный страх и смерть себе своими тайнами.
И мы, ничего не зная, как слепые. Ты можешь куда-нибудь скрыться?
Павел приблизился к окну и прислушался. По саду покрапало и затихло.
- Ты что-то задумал?- спросил Антон Романович.
- Ничего. Я спрашиваю тебя.
- От кого скрыться? Если от гестапо, то от них не скроешься. Когда все это кончится? Скажи, что еще случилось?
- Не так страшна смерть, как страшна жизнь.
- Выразившись так, ты ничего не сказал. В жизни рядом с тупиками есть и выходы. Чтоб уехать и где-то жить, нужны деньги. От пустых карманов появляются золотые мечты. Тут я приспособился, место бойкое. Ты поставил много вопросов. Нужно выбрать один, главный и разрешить его.
Павел, запахнувшись в плащ, быстро шел к фиолетовой мгле, и чем дальше уходил по запутанной вьюнками стерне, тем невыносимее была жалость к отцу. Шел в безмолвный провал за рекой. Там началась эта война, а будто обманула: далеко на воде золотились огни и было тихо.
* * *
Антон Романович в сторожке своей, у окна, в кресле сидел. Все чего-то в дремоту клонило. Тучи непогодой тянулись. Сыпанет дождь по крыше, какая-то черепичка прозвенит: видать, сильно каленная, тонкая, а капли как горох.
С севера перелетали птицы, мигало небо стаями.
Скудело солнце, и чудились в дреме жнива жаркие, горлачи у копен. Стрекочет зной. Глубинная даль выстлана облаками-вьются дымком в хрустале. Яра память минувшей молодостью: туда и клонит седую голову.
Глухая пора с дерева лет уже осыпает листья.
Немцы перед теми жнивами стоят, и Пашенька там побывал, прах усадьбы в тряпице принес - не бриллианты. Вдруг в минуту какую-то махнули - так и качнулась та ночь. Унес кто-то в темное поле. Уже и нет дремоты! Не мужик в лаптях или дворовая баба босая - не прятать схватили и любоваться. Где-нибудь далеко богатым плантатором ходит вор.
"Не найти, Пашенька. Зря смутил. Но кто, кто?"
Про бриллианты знали он и брат. Хранили в тайном местечке. Берегли для больших новых дел, да и плохих перемен побаивались. Гремела кандалами Сибирь острожная. Там и дворяне в рудах пеклись за мысли крамольные, с виду умные, ученые. Да не делить же землю и бриллианты с мужиками. Только силой, резней и мятежами, разинщиной. Вот и думай, смотри, у других не спишешь: своя география, своя история. Да по воле и все-то канет: не вишневыми садами, сарафанами и песнями - немецкое, французкое, английское заводские, фабричные и торговые престолы ставило.
Цвел голубой ленок на ловягинских полях, стелили его по росам бабы с мокрыми подолами. Дорогое полотно выходило, а по цене не удержалось, когда цветастыми волнами раскатился по прилавкам ситец. Закрыли Ловягины фабрику каторжную. Для проезжих стойку трактирную с заграничным граммофоном поставили. По дворам скупали холсты на похоронные покровы: на лавке в Москве сменили вывеску.
Глядеть, богато жили, а дело вязло. Подхлестнуть бы: упряжку выбирали сноровисто, не спешили.
Давней дорогой и разговором с братом погорячился.
На собрание в Москву ехал Викентий - дельцов послушать. Провожал его Антон Романович. Ехали в пролетке с брезентовым верхом. Подхлестывал коня Астанька Желавин,посвистывал.
- За океан. Там начало,- сказал Антон Романович.
- Далековато.
- Волк округой ходит.
- А наше?- спросил Викентий.
- Один был распят, другой проклят.
- Высоко взял,- усмехнулся брат.
- И сюда вкоренимся из безопасного.
- А кому землей владеть?
- Оттуда и сюда достанем.
- На побегушках за свое. Нет! Сила нужна. Кулак, чтоб наше, свое утвердил. Вскормить, вспоить. Неужели Россия не родила спасителя?
На станций, в ожидании поезда, походили по откосной тропе. Желавин упряжь ладил - обратно ехать.
- Наши разговоры слышит,- заметил Антон Романович.
- Наше и жрет. Зубы крепкие, язык держит.
- С живота распоясываются.
- Ас поста дорываются, Антоша. Сторожи тут.
Ехал в усадьбу с Астафием. Тот сидел на облучке.
В рубаху его со спины впивались оводни. Поводил плечами, и они взлетали и снова липли к нему.
- Почему, Астафий, к тебе оводнн липнут, а ко мне нет?- спросил Антон Романович.
- А потому, что отродие это приучено к кровушке из мужицкого пота.
- Почему из пота?
- Мужицкий пот с чего? От работы. И если мужику оводней от себя гонять, то и работы не будет. Без куска хлеба скорее помрет, чем от оводня.
Молод Желавин, но уже хмуринка в глазах: думается, не к добру, как разгорится. Полосы света из-за деревьев замахали по его картузу. Картуз суконный вырыжел.
"Не спешит к обнове,- заметил Антон Романович.- Значит, главное не ручейком играет, а омутком стоит".
Дорога в низину вкривилась. Пролетка опустилась в прохладу и хаос чащобный, в котором деревья нищие будто бы кричали и молили небо о спасении. По и свет не спасет. Деревья, вырастая, проваливались под тяжестью в заболоченное. Не свое взяла земля. Здесь пожар благо. Гарь лугом зацветет.
Желавин сидел неподвижно и только рукой шевельнул - наган достал.
- У нас же тихо,- сказал Антон Романович.
- Очень уж тихо. В ушах звенит, а вроде как и на самом деле звенит, будто едет кто-то, а не показывается.
За бугорком, за бугорком.
"Распоясался мужик,- подумал Антон Романович.- Дела плохи".
- А если в ухо тебе, чтоб загудело? Да в бугорок.
Желавин повернулся, отблеск нагана полыхнул по глазам.
- Всякий может!