Отдышавшись, Яшка осмотрелся. Где-то далеко-далеко светились фары комбайнов и тракторов, и оттуда, из этого далека, доносился тихий и робкий рокот моторов. В стороне, по дороге, изредка двигались какие-то грузовики, поливавшие грейдер резким светом. Степь не отдыхала даже ночью.
«Жмут, ребятки», — подумал Яшка. Он нагнулся и тщательно вдавил окурок в землю. Для верности растер его даже сапогом. Потом отодвинул локтем груду тарелок, смел рукой со столешницы хлебные крошки и громко позвал:
— Эй, Василий! Интересно знать, человеку полагается ужин? Василий!
Из-под навеса вышла какая-то женщина. Она вышагивала широко, совсем по-мужски, размахивая длинными руками, и Яшка узнал бригадную стряпуху Василису, которую ребята из третьей бригады в шутку прозвали Василием. Не глядя на Яшку, стряпуха с грохотом поставила на стол чайник. На ужин была селедка.
— Рыбная диета!.. — Яшка громко вздохнул, повертел селедку и, все еще на что-то надеясь, спросил, явно заискивая перед Василисой: — Может, найдется что-нибудь посущественнее? Хотя бы в виде исключения, а?
— Нет! — отрезала Василиса. — На вас не напасешься.
— И то правда, — вздохнул Яшка.
Настроение у него сразу испортилось. Однако, выпив две кружки чаю, он как-то подобрел. Кочевая жизнь сделала его неприхотливым, и житейские невзгоды не тяготили его. Стоит ли расстраиваться по пустякам? Он считал, что жить надо весело и смотреть на все «с прищуром». Зачем, дескать, теряться в своем отечестве?
Наслаждаясь отдыхом, Яшка прислонился спиной к столбу. Закурил, вслушался в ровное знакомое гудение далеких машин. Хорошо!..
Вот в полукилометре от полевого стана уверенно рокочет «пятьдесятчетверка» Пашки Сазонова. Сам Пашка — увалень, тугодум, и его трудно вывести из себя. А слева не иначе как движется трактор Захара Гульчака. Захар, известное дело, задремал за рулем и, как обычно, неровно держит газ. Такой уж характер у парня: горазд поспать. А Кузя не в пример Захару горяч. Он завсегда горячится, нервничает и дергает машину. Сейчас он, надо думать, берет подъем. А того не понимает, что пора уже переключить скорость.
Эх, Кузя, Кузя!.. Бить тебя некому...
Яркий, острый свет полоснул Яшку по глазам. Из темноты, вырастая в размерах, шел трактор. Кузя!.. Явился, можно сказать, собственной персоной. И машина у него чихает, как простуженная. А теперь он и вовсе заглушил мотор...
— Яшка! — громко позвал Кузя, вглядываясь в темноту. — Это ты?
— Я за него...
— Чудак, я серьезно... Что ты там делаешь?
— Не видишь? Загораю, — ответил Яшка.
— Это ночью-то, под звездами?
— Вынужденный простой, — снисходительно пояснил Яшка. — Понял?
— А у меня горючее... на исходе... — Кузя был растерян.
— Понятно. Придется и тебе загорать, — отозвался Яшка.
— Та хиба можно? — Волнуясь, Кузя незаметно для себя всегда переходил на украинский язык. — Та я...
— Знаю, не кричи! — перебил Яшка, — Все вы герои. Вот еще один. — Он повернулся к подъехавшему Захару Гульчаку. — Что скажешь? Впрочем, можешь не говорить. Горючего нет, так?
Захар кивнул.
— Видишь, я угадываю мысли на расстоянии, — сказал Яшка.
— Тебе хорошо смеяться, а у нас норма.
— Выше себя все равно не прыгнешь. — Яшка пожал плечами.
Он поднялся и пошел к своей машине, которая стояла поодаль. Вытащив из-под сиденья ватник, набросил его на плечи и вернулся к трактористам. По его мнению, самое лучшее, что они могли сейчас придумать, это пойти погреться к чужому костру.
— Теперь отоспимся, — сказал Гульчак и смачно зевнул.
— Нашел время!.. — Кузя вскочил, размахивая руками. — А по-моему, этого нельзя так оставить.
— Определенно, — отозвался Яшка. — Только словами тут не поможешь. Не мы первые, не мы последние! — Он подхватил сползавший ватник. — Придется подождать до утра. Какие к нам могут быть претензии? Мы свое дело делаем. А горючее... Пусть о нем заботятся те, кому положено. Кстати, и в первой бригаде не лучше, я там был сегодня. Так что ты, Кузя, успокойся.
Перед рассветом стало свежо. Ребята надели ватники, поплотнее нахлобучили фуражки. Резкий и жесткий воздух спирал дыхание. Чувствовалось, что ясные деньки на исходе и что приближается промозглая голая осень.
Подперев голову рукой, Яшка лежал возле костра и думал о Наде.
Где она? Неужели застряла? Если у нее тоже не хватило бензина, она наверняка заночевала в степи. Ночь, темень, а она одна...
Надя...
И вдруг он необыкновенно ярко и объемно увидел Надино лицо, такое знакомое, близкое и родное. А рядом с Надей он увидел самого себя.