— Ты думаешь, я пьяный?
— Нет, — сказал Михаил, — ты не пьяный, а вот денег, которыми хвастаешь, у тебя нет.
— Есть.
Встал, подошел к сундучку, открыл, вытащил бумаги.
— Видишь? Долговые кабалы. Целый день будешь считать. Только этого на четыре тыщи.
— Пью! — закричал Селиверстов.
Выпил и опять закричал.
— Пью!
Выпил, встал и рухнул мимо скамьи.
— На две чары тебя обошел.
Парфен засмеялся. Убрал бумаги, запер сундучок, трезво, с насмешкой посматривая на Стадухина, подошел к столу и одну за другой, сам себе наливая, хлестанул три чары.
— Твоя! — ахнул Стадухин. — Крепок ты, Парфен, и зело. За тебя хочу выпить, с тобой.
Выпили, и Парфен уснул, повалившись головой в блюдо. Михаил взял его за шиворот, глянул в безжизненное лицо, толкнул презрительно опять же в блюдо.
Абакаяда Сичю просыпалась раньше Семена. Она лежала во тьме и слушала его сон. Бог весть каким чувством знала она, сколько еще Семену спать, и, если знала, что сон прервется не скоро, выскальзывала из-под одеяла и уходила в угол избы, на шкуры: так спали якуты.
Случалось, что Семен заставал ее на полу. Он ложился рядом и, когда она просыпалась, ласкал. Она была счастлива, что Семен ее не ругает, и горячо принималась расспрашивать про далекую русскую землю, веруя, что на этот раз все поймет и что теперь уже воля якутских богов не заманит ее на шкуры.
Сичю обнимала Семена и все спрашивала:
— Семен, а какая твоя земля?
Семен улыбался и говорил, как ребенку:
— Земля такая же: у вас — деревья, у нас — деревья. У вас — трава, у нас — трава.
— А цветы другие. Ты говорил.
— Цветы другие.
— Оленей нет! — подсказывала Сичю.
— Оленей нет, лоси есть.
— А конца-краю нет твоей земле?
— Конца-краю у нашей земли нет. Одних рек не меньше тыщи.
Стукнули в окно. Сичю в испуге прижалась к Семену. Тот оторвал ее от себя, глянул.
— На службу зовут чевой-то.
Весть была невеселая: тайон Сахей — предводитель своего племени — обозлился и убил двух казаков, посланных собирать ясак[17]. Крикнул эту весть на утреннем крыльце свежий, словно всю ночь спал, Михаил Стадухин. Кровь ударила Семену в голову. Дружков порубил Сахей. Ефима Зипунка да Федота Шиврина. Ослепленный, будто кипятком шваркнули по ногам, бросился Семен к бане, где со вчерашнего дня сидел якут. Якут привез дань, но на свою голову прибыл к русским без единого соболя.
Барахлишко его казаки вчера растащили, а за то, что соболя не привез, побили маленько, но не сильно. Заморенный был якут, пожалели. Собирались утром отпустить, а тут весть о Сахее.
При Семене был шестопер[18]. Одним ударом сбил замок с двери. Влез в баню, поднял за шиворот проснувшегося от ужаса якута и выкинул в толпу, казакам под ноги. Уж чем там били — не разобрать. Оставили на снегу клочья рваных шкур да кровавую проталину.
Распалила пролитая кровь: вспомнили казаки о Ходыреве. Два года не получали казаки хлебного жалованья, половину денежного оклада зажал приказчик. Все у него в долгу, у каждого на него зуб.
Пошли к амбарам.
Верный человек, пока убивали якута, добежал до Ходырева, едва растолкал.
Унимая боль в голове, выпил Ходырев двойного вина, квасу ледяного — и к амбарам. Возле амбаров стояли верные Ходыреву люди, пищали заряжены, даже затинные.
Выступил Ходырев перед своим войском, на казаков рукой махнул. Замолчали.
— По добру разойдись! В амбарах не мое добро, царское. Шевельну мизинцем, башки ваши — долой!
Вышел из казачьей толпы целовальник[19].
— Открой, Парфен, амбары. Яви соболей, которых утаил от царя нашего.
Ходырев зашел за свое войско, вытащил саблю.
— Кому помереть охота, иди!
И саблю над головой. Попятились казаки.
Прошла у Семена злоба, и стал у него перед глазами растерзанный якут. Побежал Семен в тихую часовенку, в ней всего-то один человек уместится. Вдарился перед образами, просил у заступницы милости, бил поклоны несчетно, аж в глазах потемнело.
Здесь его и разыскали.
— Стадухин спешно зовет. Беги к съезжей избе[20].
В съезжей избе казаков набралось человек с двадцать. Опять бунтовали. Парфен Ходырев решил показать власть — схватил троих бунтовщиков, запер в своем доме, бил кнутом и поднимал на дыбу.
Стадухин встретил Дежнева приветливо:
— Все вот недосуг повидаться-то с тобой. Земляки ведь?
— Земляки.
— Вот и хорошо. Для пира не было времени, а в беде земляк за земляка стеной должен стоять. Так ведь?
— Да так оно!
— Ну и хорошо.
Подождали еще казаков, пошли на Ходырева. Выручили всех троих. Ходырев грозил Стадухину карами небесными и земными, но явилось уже все ленское начальство, сотники, целовальник. Стадухин и Селиверстов крикнули, чтобы сделать обыск в доме приказчика. Обыск сделали. Долговой кабалы обнаружили на 4156 рублей. Вызнали, что присвоил себе Парфен больше трех тысяч соболиных шкурок.
Собрал Парфен обоз и, не подпустив никого к награбленному, отправился из Якутска. Летом на Ленском волоке воевода Головин арестовал лихого приказчика.
Кончилась власть Парфена Ходырева.
А к тайону Сахею еще одного казака посылали, опытного Ивана Метленка. Сахей Метленка убил. И послали к нему тогда Дежнева.
Семена уже заприметили. Ездил он мирить батуруских якутов с мегинскими, те друг у друга воровали скот и воевали беспощадно. Семен якутов помирил. И задал ему тогда атаман Галкин Сахееву задачу. Живота на этом деле можно было лишиться очень даже легко, но Семен службу нес исправно и перечить атаману не стал.
ПОСОЛ
Тайон Сахей ждал шамана Дуруна. Сахей был молод и злобен, как тысяча волков. Три года назад чихнул ему в лицо олень: и удачи как не бывало. В тот год с тайонами Откураем и Базеком подступили они к Ленскому острогу. Борогинский князец Логуй, свой же, якут, уговаривал их не идти на русских, но они пошли: загнали русских в крепость, морили голодом, а победить не смогли.
Откурай и Базек — сыновья великого тайона Тыгана — не великие тайоны.
Тыган до самой смерти не покорился русским, а Откурай и Базек платят ясак! Когда надо было выбирать свободу и смерть или жизнь и покорность, они выбрали унижение. Они отступили от Ленского острога, и атаман Г алкин сам пошел на якутские острожки. Якутские острожки за двумя ледяными стенами, но один острожек Галкин взял и убил пятьдесят якутов.
— И все — бетунцы и конгалассцы, намцы, мегинцы и одейцы, не говоря уже о верном русском холопе Логуе, — все заплатили ясак.
Сахей был воин. Он не покорился. Он бежал в Оргутцкую волость и убивал всех русских послов. Сахей был свободен, как птица, а удачи ему не было. У него угнали двадцать коров, у него умерла любимая юная жена: шаман Дурун плохо отгонял злых Духов.
Сахей ждал Дуруна. От нетерпения ломило голову: Сахей глотал лисий жир — лучшее лекарство, — а боль не затихала.
Дурун пришел осторожный, как рысь. Сразу же понесли угощения. Так пышно Сахей никогда и никого не принимал — Дурун поставил уши торчком.
— Расскажи мне про Эллея, — сказал вдруг тайон.
— У меня есть другая сказка. Логуй прислал гонца. К тебе едет русский. Логуй просил тебя быть твердым. Убей!
Тайон захохотал.
Сначала тихо, потом развалясь на полу и перекатываясь с места на место.
Отер потное лицо, подполз на четвереньках к Дуруну и, как собака, снизу заглянул ему в лицо.
— Скажи мне, Дурун, должен ли я послушать Логуя?