— Когда-то оно мне было впору, — сокрушенно покачала головой хозяйка. — Всего-то два разочка его только и надела. Когда архонт Гекатей, покойник, приезжал в Киммерик освящать порт. Да когда хоронили косую Креусу, нашу повивальную бабку. Тогда весь берег собрался… А так берегла-берегла. Не знаю кому. Бери, дочка.
Арета чувствовала, что она говорит от сердца, и не могла отказать, хотя в степи не принимают подарков, если не знают, чем отдариться.
— С платьем ли, без платья ли, — улыбнулась купчиха, — а мы ладно прожили с Кирионом всю жизнь на зависть многим. Только молю богов, чтоб вместе в могилу лечь. — Она ловко завернула рыжие волосы Ареты наверх, собрав их золотой сеткой и открыв стройную загорелую шею.
— Какая ты красавица! — Гликария даже языком прищелкнула. — Не зря наш Левкон на тебя глаз положил. Он тоже парень не промах.
Арете захотелось смеяться. Ей было хорошо и легко у этих добрых стариков. «Зачем Левкону от них уезжать? — подумала она. — Все равно дядя не захочет отдать ему поместье. Остался бы здесь. Детей у них нет…»
— Возьми. — Гликария извлекла из шкатулки тяжелые изумрудные серьги. — У меня от них все равно уши болят. А ты потерпишь. — Она осторожно разогнула дужки. — Хоть разок покажись ему настоящей женщиной.
Колоксай почувствовала, что у нее горит лицо. Она-то знала, в каком наряде нравится спутнику больше всего. Вечером, сидя за столом, женщина ловила на себе его слегка удивленные взгляды. Прямо сказать: «Колоксай, пойдем. Я больше не могу» — он не смел, разговор шел о слишком серьезных вещах. Но сию секунду Левкон не чувствовал вещи важнее, чем собственное взбунтовавшееся естество.
— Мы тут ваших нимф порубили, — сказал он, чтобы чем-нибудь отвлечь себя от Ареты.
Новость, уже донесенная до купеческой семьи соседями, не вызвала у Кириона и его жены ни удивления, ни осуждения.
— Давно пора было их проучить, — заявил старик. — Совсем стыд потеряли. Пользуются, что власти нет, и обирают народ.
— А люди, — вставила Гликария, — боятся гнева Деметры и отдают последнее.
— Раньше брали десятую часть товара, теперь — восьмую. Мол, Великий год из восьми лет и от всего восьмая доля Великой Матери. Хорошо, что вы их проучили.
— Проучили, — хмыкнул Левкон. — А нам шею не свернут за такое учение? А то сидим тут у тебя, пьем, едим, а за воротами, может, целый поселок с кольями?
— Какой там поселок? — искренне расхохотался Кирион. — Люди собственной тени боятся. Они бы и сами отказали святилищу, да трясутся, что Трехликая накажет. А тут вы чужаки, взяли грех на душу. Вас сейчас в каждом доме благословляют.
— А власти? — мрачно осведомился гиппарх.
— Какие теперь власти? — горько усмехнулся Кирион. — Пантикапей далеко, целый день пути. Да и те, что теперь там верховодят, не так сильны, как был Гекатей. Дальше собственной хоры нос боятся высунуть. Не то что в чужую округу лезть. Калимах…
— Кто это? — Левкон смотрел на купца, старательно пытаясь вспомнить, где слышал это имя. Оно почему-то вызывало у него неприятные ощущения.
— Ты его не помнишь? — в свою очередь удивился Кирион. — Долго же ты пропадал, мальчик. Первый друг твоего дяди.
«Ах вот откуда эта гадливость».
— Он был казначеем Народного Собрания.
«И все время зажимал деньги для архонта, — вспомнил гиппарх. — Все отряды его проклинали. И дозорные, и гоплиты».
— При Гекатее он смирно сидел, — продолжал купец. — Только пакостил исподтишка. А когда архонта не стало, он очень выдвинулся. Особенно во время переговоров с меотами. Теперь всем хлебом в порту ворочает. Такие караваны в Афины снаряжает, каких мы раньше и не видывали. Налоги вздул. Зерно выгребает лопатой. На побережье люди чуть с голоду не пухнут. Сеять нечем. Зато к нему через море золото рекой.
— Мы сами бы разорились, — вмешалась Гликария. — Люди ни масла, ни посуды сейчас купить не могут. Держимся на одних поставках терракот в Пантикапей. Там купцы, которые с Кали-махом в ладу, охотно статуэтки берут, и кожу красную, и золото.
— А твой дядя Никомед его первый друг и помощник. — Кирион поморщился. — Загреб себе земли брата. Тебя объявил погибшим. Знает, что Калимах его всегда прикроет. Ты же помнишь, твой дядя был ойкистом при Собрании. Нарезал землю для переселенцев.
— Да, должность скромная, — протянул Левкон. — Гордиться нечем.
— Скромная! — расхохотался старик. — Ну, мальчик, ну насмешил! Это раньше было: нарезали тебе землю, заплати налог и живи. А теперь. — Кирион махнул рукой. — У твоего дяди все списки колонистов хранились. Кто когда приехал и сколько земли взял. И там такое открылось! Думали, своя земля, а оказалось, на время и за деньги. А какие теперь деньги?