Судя по всему, господин Атос говорил о своих отсутствующих друзьях. Еще мне подумалось, что господин де Тревиль именно по этой причине и не послал господина Атоса в Авиньон: должно быть, кому-то было угодно, чтобы конвой епископа состоял не из людей долга.
То был редкий разговор, за время которого господин Атос снова привиделся мне влиятельным графом. Но после него он опечалился еще больше. В последующие дни он не произнес ни слова.
Больше не таясь, я обращала на него выразительные взоры, призванные предложить теплые руки, видящие глаза и слышащие уши, ведь кроме них у меня ничего больше не было, но и это ему не было нужно. Более того, он их попросту не замечал. Создавалось впечатление, что не нужно ему ровным счетом ничего и что только небытие способно поглотить его хандру, которую даже печалью трудно было назвать, потому что это слишком светлое слово.
Еженощный стук каблуков над моей головой становился невыносимым, как и близость этого человека, находившегося от меня бесконечно далеко. Меня снова одолевала бессонница, шаги гулом отдавались в груди, словно бродил он не по дощатому полу второго этажа, а по стенкам моего сердца. Не знаю, сколько времени прошло в ту ночь, но похоже было, что целая вечность. Стук каблуков заполнял собою весь дом, всю улицу, все мое существо, и, как и в тот страшный вечер, мне стало казаться, что вещи теряют свои очертания, а я - рассудок.
Несмотря на то, что все во мне рвалось наверх, к человеку, не знающему покоя и лишающему покоя меня саму, как прикованная лежала я на кровати и не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. Меня постигло невыразимое ощущение, будто я не принадлежу самой себе и будто невидимая сила сжала меня в тисках, не пуская на волю. Гордость моя, женская честь или достоинство были ли той самой железной волей или же самому Творцу было угодно, чтобы нас разделяла непреодолимая преграда? Я вспомнила слова кюре, сказанные в тот самый вечер, о которых до сих пор не знала, послышались ли они мне или случились в самом деле. «Пресвятая Богородица», взмолилась я с озлобленным отчаянием, «дай мне сил перебороть саму себя!».
Комната на улице Феру всколыхнулась и заколебалась в лунном свете.
... Хозяйку и постояльца разделяла всего лишь лестница, и, действительно, кто мешал хозяйке подняться по этой лестнице наверх, распахнуть дверь и уговорить Атоса... Она не отдавала себе отчета, в чем именно собиралась уговаривать Атоса, но лестница эта будто состояла из рва, полного змей, львов или острых копий, и из отвесных замковых стен, на которых выстроились стрелки. Лестница состояла из бесконечной череды судейских и писцов, зачем-то выводивших скрипящими перьями по пергаментам законы о сословиях и иерархии. Там рядом с «сиятельствами» стояли «светлости» и «преосвященства», но было так темно, как в желудке у Левиафана.