Выбрать главу

— Что, милый, замечтался? — бросает Эмильена с широкой нежной улыбкой, которой она одаривает меня на людях или будучи в отличном расположении духа. Она поворачивается к гостю с очаровательной улыбкой и неизвестно зачем представляет меня. — Эдуардо, это — мой муж.

Глаза Эдуардо вспыхивают. Что такого смешного она порассказала ему обо мне? Быть может, то, что я склонен к легким приступам паранойи, или это улыбка обласканного любовника, снисходительно разглядывающего рогатого мужа.

— Для Электры, как всегда, сухой гленфидиш, для Эдуардо — портвейн, а для меня — пока не знаю. Бегу принять душ и переодеться, — бросает она, исчезая.

Подавая напитки, я краем глаза разглядываю Эдуардо, который окидывает гостиную взглядом владельца. Неужели он замышляет кражу еще одного предмета мебели…

Его толстые ручонки с любовью ощупывают шедевр. Они с Электрой забыли обо мне и обмениваются техническими деталями.

— Вы разве не должны быть в галерее, Мартина? — спрашиваю я.

Электра ненавидит, когда я называю ее Мартиной. Но не может не ответить. Нас в комнате трое, и вопрос адресован не Эдуардо.

— Мы ждем клиента-голландца, — невозмутимо отвечает она. — С минуты на минуту. А потом сразу отправимся на вернисаж.

Клиент. Квартира — моя квартира — превращается в филиал галереи. Вот как Эмильена разрешила проблему слишком низкого потолка.

Раздается звонок в дверь. Мы не успели и двинуться с места, как возникает Эмильена в неизвестном мне черном платьице, коротеньком и с огромным декольте. Она держит в руке туфли на высоком каблуке, которые судорожно натягивает на ноги перед тем, как открыть. Я стою слишком далеко и слышу лишь шепот. Чувствую, как напрягаются Электра и Эдуардо. Клиент. Час истины. В то мгновение, когда голландец возникает в проеме двери позади Эмильены, гостиная действительно становится крохотной. Розовокожий гигант с бледно-рыжими волосами и бровями. Похоже, даже ОТЕЦ сморщился в присутствии потенциального покупателя.

Нас представляют. Ван Шпруц или Ван Шпрум, что-то в этом духе. Эдуардо в присутствии великана совсем незаметен. В некотором смысле я доволен.

Голландец хватает ладошку Эдуардо, с чувством трясет, царственным жестом похлопывает по произведению, затем по сухой заднице Электры, лицо которой искажает гримаса ужаса, потом поворачивается к Эмильене и галантно целует ей руку. Судя по приготовлениям, он сейчас извлечет чековую книжку. Молчание. Какое-то смущение, которого я не могу объяснить.

Эмильена бросает на меня разъяренный взгляд. Вдруг я понимаю, что стал лишним. А потому исчезаю.

4. Четвертый допрос

Я пытаюсь сосредоточиться на деле — заслушать свидетелей на будущей неделе, а сегодня постараться уточнить, что двигало убийцей.

— Почему банки для варенья? — задаю я ему вопрос, как только он оказывается передо мной.

— Разве вы не задавали мне этот вопрос вчера? — удивляется он.

— Вы правы, но, на мой взгляд, в вашем ответе не хватало точности.

— Прекрасно, — с удовольствием соглашается он. — Предпочитаю, чтобы вы задавали точные вопросы, если хотите получать точные ответы.

Его пожелание вполне законно. Я киваю и бросаю взгляд на мадам Жильбер, показывая, чтобы она при необходимости вела сокращенную запись.

— Откуда банки? Вы их купили?

— Нет, они стояли в подвале. Там всегда есть чистые, готовые к употреблению банки. Моя жена часто варила варенье. Тоннами. Чаще всего из того, что собирала в саду. Она превратила часть парка в огород. Ревень, земляника, яблоки, айва. Сахар она покупала десятками килограммов, в доме воняло вареньем неделями, месяцами… Честно сказать, дом вонял вареньем целый год. А я всегда ненавидел варенье. Не люблю сахар. Она и сама не очень ела из боязни потолстеть, а потому раздавала его. Стоило нам отправиться в гости, как она брала с собой две-три банки. И первую четверть часа говорила лишь о варенье.

— Почему восемнадцать банок? — спрашиваю я. — На фотографиях видно множество пустых банок на нижней полке.

Обвиняемый устало пожимает плечами.

— Я отличаюсь от неё. И не стремлюсь к идеалу. Мне просто надоело после десятка банок. Я не учился на мясника.