Юноша давно бросил поводья, и Понита брела сама по себе… Что-то особенное всплывало в памяти, во время этих одиноких прогулок летними ночами, когда переживания и трусость уступает место спокойствию, храбрости и решительности, когда в любое мгновение ожидаешь нападения, когда меч оживает и проситься в руки, надеясь на горячую схватку, впервые за многие годы.
Под развесистыми кронами орешника дорога делала крутой поворот и здесь было самое мрачное место во всем центральном Лазурье. Справа, сквозь заросли пробивался манящий блеск мертвенно бледного сияния луны, отражающего от безмолвной глади лесного пруда, черной и пугающей. Здесь всегда собирались они, люди «Темноты и Тумана», каждую ночь устраивая свои тайные советы. Их загадочные заклинания столь остро отдавались в памяти мальчика, что увидев водоем вновь, он презрительно скривил рот и зажмурился, схватившись за безнадежно больное сердце. Путник собрался с силами, сжав поводья, перевел дух. Понита остановилась и дольно всхрапнула, её хозяин редко делал остановки. Подросток спрыгнул с коня. Он осторожно огляделся и, убедившись в абсолютном уединении, привязал монстра к одному из деревьев. Это был не высокий молодой человек, уже много повидавший и познавший, сухой, подтянутый; на грязном коричневом лице, под густыми черными бровями выделялись ярко — голубые глаза, столь глубокие и столь печальные, что казались колодцами, уводящими в свой, особенный, параллельный мир. У него было четко округленное лицо, выраженный и строгий подбородок, от самых крыльев носа, до уголков рта — кожу покрывала отвратная красная сыпь; от уха до уха тянулась едва заметная полоса выступившей щетины, девственно чистой, ни разу не сбритой. На нем был узкий черный камзол, наброшенный на него темный плащ и низкие сапожки, весьма и весьма поношенные, но не лишенные изящества; он был туго опоясан простым кожаным ремнем, на котором крепился один покеболл, с правой стороны, и свисал короткий меч в потертых кожаных ножнах, с левой стороны; черные волосы на голове ничем не скрывались и они, слегка удлиненные, не доходя до плеч, множественно раз переплетались, по причине редкого обращения к расческе. Странник невольно закрыл глаза, как закрываются они под неистовым наступлением сна, и увидел их, вновь. Шестеро, облаченных в ночь, фигур: их черные одеяния, их черные боллы, их черные монстры, сотканные из мрака, отчаяния и тьмы, покемоны, не знающие ни добра, ни зла. Порожденные ночью, они навсегда покинули свет, живущие лишь в ночи, они мчаться и мчатся по просторам земли, не ведая усталости и страха, для них не существует никаких человеческих чувств, от них ни защиты, ни спасенья, нет смысла молить их о пощаде. А за ними скрывается седьмой, в сто крат превосходящий своих прислужников, воин «Темноты и Тумана». Вот-вот и он опрокинет свое величие и могущество на очередное беззащитное селение, сотрет в порошок всякое сопротивление, выполняя приказ, отданный ему свыше, с самой верхушки айсберга. А он… слабый, неуверенный, с надеждой на счастье, восстанет против принципов, встанет напротив детей тьмы и даст им отпор. Пусть безнадежный, но это будет отпор, а не позорное бегство, обреченное на провал. Страшно, но так заманчиво! Позор… Ведь, на самом деле, в том памятный вечер он просто испугался и спрятался в темном углу, надеясь на спасение. «Безумный трусливый щенок!» — часто ругал он себя, когда восходил к минувшим дням. Внезапно, раздался шорох и очень громкий, будто специальный, трест веток у кого-то под ногами. Дангерс спокойно открыл глаза и посмотрел вперед, там в проеме между, свисающих к тропе, ветвей, стояла фигура стройного мужчины, высокого и гордого, чей силуэт сейчас казался мраморным изваянием великого героя прошлого. Понита заметно занервничала, задергала головой, испуганно вскрикивала. Не крепко завязанные путы соскочили и конь спустился с привязи, дернулся — раздался торопливый перестук копыт, Понита удирала назад, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого незнакомца. Юноша не двигался и даже не обернулся, когда его покемон исчез за поворотом, лишь хладнокровно взирал на пришельца. Потянувшаяся было, к эфесу меча, рука, остановилась, словно в неуверенности, а затем и вовсе опустилась, мальчик заговорил: