Они еще некоторое время стояли в обнимку под пальмами, прежде чем женщина нарушила молчание. Из ее слов стало ясно: она прекрасно знает, что попользовавшийся ею мужчина не ее кавалер, да и не ожидала она этой ночью попасть в любовную передрягу.
— Und so geschah es, — сказала она, поежившись, — wolltre den Heizer finden und fand den Liebesstab.[1]
— Такова жизнь, — откликнулся гордый собой мужчина.
Но следующая фраза повергла его в шок.
— Nun sag mir, mein Bester, deinen Namen. Mocht wissen, wer seine Herrin so liebt![2]
Мужчина задрожал, его руки словно растаяли и потекли прочь со спины женщины.
— Я… это… помилуйте… — пролепетал он.
— So sag er mir doch seinen Namen und wem er dient, — раздалось в ответ. — Muss wissen, wer meine Begnadigung verdient.[3]
— Федоркин Иван Кузьмич, повар ваш, — выдавил мужчина дрожащим голосом.
Сомневался, что будет помилован.
На следующее утро, ненастное и дождливое, на повара ее императорского величества посыпались отличия. Только проснулся он и собрался идти проверять ночную работу поварят, как за ним пришли. Проводили к статс-секретарю Храповицкому, и тот объявил высочайшую волю. Федоркин Иван Кузьмич был награжден чином полковника, получил золотую табакерку, усыпанную алмазами, двести тысяч наличными, а также великолепное имение где-то в Барвихе и три тысячи душ крепостных в придачу. Пока повар переваривал услышанное, Храповицкий зачитал второй указ государыни, который повелевал полковника Федоркина Ивана Кузьмича отправить в отставку и в двадцать четыре часа выслать его и всю его семью в Барвиху в принадлежащее ему имение, запретив появляться в обеих столицах. Далее шло примечание, что императорской милостью запрет этот не распространяется на детей.
Через несколько часов семью Федоркиных посадили в карету, следом снарядили подводу с нехитрыми пожитками и отправили из Петербурга в Барвиху. Иван Кузьмич то ли прикидывался, то ли и впрямь оставался в неведении относительно того, чем заслужил он царские милость и гнев. Зато супруга имела свое разумение по этому поводу и всю дорогу сидела хмурая и с мужем не разговаривала. Их сын тринадцати лет от роду, видя неладное между родителями, во все время пути через окно смотрел в какую-то одному ему известную даль, и не дорожные пейзажи, а фантастические картинки из новой жизни сменялись перед его взором.
Проехали они немного. Нескончаемый дождь сделал дорогу непроходимой, и они остановились в Тосне, намереваясь в почтовой избе переждать дурную погоду. В помещении за длинным столом уже сидел невзрачный субъект и бережно разбирал бумаги, которые с виду годились разве что на растопку печи.
Федоркины заняли место с другого края. Юноша отвернулся к окну. И хотя почтовая изба уже лет сто, как стояла на одном месте, а сквозь водяную завесу вряд ли можно было что-либо разглядеть, перед глазами молодого человека опять замелькали картинки, одна краше другой. Мужчина виноватым шепотом пытался объясниться с женой, но та оставалась непреклонной и всем своим видом выражала укор и презрение к супругу. Лишь однажды она витиевато ответила, что лучше жить в подвале, чем восходить на те этажи, из окон которых видна Сибирь, поездка в которую им гарантирована, учитывая то, каким бесстыжим образом Иван Кузьмич добился восхождения, а также принимая во внимание отношение будущего императора Павла к подобным выскочкам.
Потом женщина расплакалась. Ее рыдания отвлекли от дел чиновника с бумагами. Он кликнул почтового комиссара и потребовал лошадей. Тот отвечал, что лошадей нет, и предлагал взамен чаю.
Когда самовар вскипел, в избу вошел дворянин, которого впоследствии Иван Кузьмич величал Блистательнымъ Умомъ и Дидеротомъ Вольтеровичемъ. Вновь прибывший живо затеял беседу, втянув в нее и Федоркиных, и чиновника с бумагами. Блистательный Умъ на чем свет стоит проклинал погоду и государственное устройство, в негодности и того, и другого обвиняя российские власти, исключая саму императрицу, у которой, по его словам, не хватает сил, чтобы уследить за всеми ворами, ее окружавшими.
1
Вот так, пошла истопника искать и на палку напоролась