– О, другое дело. Сейчас встану и вторую цепь тако же, а потом с рук спилим. Только тащить полегче надо, а то задницу отшиб.
Снег, счастливый по уши, засмеялся в голос, одним быстрым движением сдернул опавшую цепь к себе, поймав в ладонь ребристую скобу, насаженную на последнее звенышко оков.
– Жалит! Только глянь: почти пернач на цепи. Хвак, дорогой ты мой, тебе удалось совершить невозможное: чары-то нерушимые!
Хвак, довольный похвалою, расплылся в улыбке во все свое жирное лицо и так же вперевалочку пошел к левой цепи. И вдруг что-то такое промелькнуло… в воздухе ли, в душе… а может – и во взоре Хваковом… Тревожное и мрачное, от чего вся радость потускнела, померкла, осела на душу какою-то грязной пеной…
– Погоди, Хвак! Постой! Подойди ко мне, пожалуйста! Я прошу!
Хвак послушно остановился – он в этот миг был в одном локте от Снега – и повернул к нему недоумевающий взор. Снег собрал в кулак все свои силы, явные и тайные… И заглянул. Он так боялся обнаружить там, в самой глубине этих заплывших серо-зеленых глазок, знакомое пламя, всевластное, исчерна-черное, насмешливое… Хвала богам – нет. В них только удивление и почти мальчишеская робость… перед ним, почтенным седовласым старцем…
– Чего ты, Снег? Что случилось?
– Нет, нет… нет. Ничего не случилось, слава всем богам. Просто мне показалось. Я испугался. Это очень трудно описать словами… Оставь, не трогай эту цепь.
– Это… Как это?..
– Я не хочу. Попробую пояснить. Вот, смотри: сняли мы цепи, а дальше что?
– Дальше я подкараулю Уману, да накручу ей хвоста – ух, я на нее тоже злой – и уходим, себе, подобру-поздорову.
– А дальше?
– Дальше?.. Так, а… Пойдем куда-нибудь. Денег полно, вроде даже золото есть, попьем, поедим вволю, отпразднуем такую радость! А там видно будет. Либо вместе куда двинемся, с тобой, либо это… ну… куда сам пожелаешь… один…
Снег попытался перехватить скобу поудобнее – выронил, очень уж зябко пальцам, и как-то так стрекотно от магии богов.
– Ты чудо расчудесное, дорогой мой Хвак, и сам сего не ощущаешь в полном объеме…
– Спасибо!
– Но положение дел таково, что… Понимаешь, незадолго до тебя довелось мне провести весьма волнующую беседу с одним… существом, столь же могущественным, как… гм… Умана или нечто в таком роде… Да, и речь в той беседе шла о добре и зле. Очень уж зыбка и ненадежна бывает грань между добром и тем, что мы принимаем за добро. Я, к примеру, безумно хочу жить и весьма хочу восторжествовать над богиней Уманой, насолить ей погуще…
– Насолим! А если что – Джога говорит – так можно уйти, ее не ожидая. Он у меня до сих пор их боится – аж трясется весь.
– Нет, спасибо, дружище Хвак, как раз этого не надобно. Я ей задолжал – от глупости, или от простоты, от усталости, или от безысходности – но я у нее в долгу. И если, вдруг, я откажусь от долга сего, под предлогом: де, мол, я хороший, а она плохая, держать слово необязательно, утрется и так, то тем самым я угожу в силки гораздо горшие, ибо мне еще до тебя было предложено избавиться от Уманы примерно на тех же условиях: ее – в сторону, пинками, а ты – пей, гуляй, радуйся жизни! Но там ценою избавления была моя душа…
– Так ведь я же ничего этого… мне же ничего взамен не надобно, почтенный Снег!
– Да, я бы хотел в это верить… – Снег зарычал, оскалив рот, и отчаянно помотал головой, словно бы вслух споря с каким-то собственным демоном-насельником. – Нет! Я верю в это, и верю тебе! Но душа моя все равно погибнет, а он, темный-претемный бог, восторжествует – во мне и поодаль, в тебе, например. Он хитер и длиннорук, и очень-очень умен. Мне просто нечем будет радоваться жизни, если я спасусь, нарушив слово свое и замарав честь свою. Мир мой вовеки окрасится тьмою и рассвета уже не дождаться, я стану как он, как маленький слабенький он… Я заживо умру, если выберу сиюминутное избавление от мук, тогда как Умана… позаботится, чтобы все случилось одновременно и навсегда. Я долго жил, и отнюдь не всегда праведно, тут он прав. Пришла пора держать ответ за все содеянное и пережитое, ответ перед Вечностью, и если я струшу, смалодушничаю, она от меня все равно не отвяжется, но вырвет из ослабевшего сердца последнее утешение. Заметь, я не об Умане речь веду, о Вечности.
– А Джога говорит, что такие приступы у людей часто бывают, но потом проходят.
– Джога тоже прав. Но я не желаю, чтобы мой приступ закончился чужою победой над моею душой.