Элизабет пошла за кардиганом и, поднимаясь по узкой лестнице, ощутила новую схватку. Роберту она ничего говорить не стала. Он наверняка захочет отвезти ее в больницу, а там врачи либо продержат ее несколько дней, либо, что более вероятно, отправят назад. В коттедже ей нравилось, да и дни, которые можно провести наедине с Робертом, тоже дорогого стоили.
Ночь прошла плохо. Элизабет никак не могла найти удобную позу, позволявшую спокойно заснуть. Кровать в коттедже была глубокая, мягкая, с тяжелым стеганым одеялом. И Элизабет обрадовалась, когда наступил рассвет, сопровождавшийся громкой разноголосицей птиц. А потом заснула.
Утром Роберт принес чай и постоял, глядя в спящее лицо Элизабет. Самая прекрасная из всех женщин, думал он, убирая с ее щеки прядь волос. Испытания, ждавшие Элизабет, вызывали в нем жалость. Неизменная самоуверенность не позволяла ей понять, как это будет больно и трудно. Роберт оставил чай у кровати и тихо спустился вниз.
Он прошелся по саду до каштана, вернулся в дом. Утро было солнечное, где-то в недалеком поле тарахтел трактор. Роберт оставался спокойным, но понимал, что в его жизни наступил тот период, когда контроль над ней от него ускользает, — она словно катилась теперь сама собой по рельсам, получив начальный толчок. Его ждет серьезное испытание.
Вечером у Элизабет начались новые схватки. Выйдя из кухни в гостиную, Роберт увидел, как она согнулась вдвое.
— Это ничего, — сказала она. — Брэкстон, не помню как дальше.
— Ты уверена? Уж больно ты бледная.
— Все хорошо, — ответила она сквозь стиснутые зубы.
Легли они в полночь, Роберт сразу заснул. А около трех его разбудил звук прерывавшегося от боли дыхания Элизабет.
Она сидела на краю кровати. В лившемся сквозь щель между шторами лунном свете Роберт с трудом различил ее лицо.
— Началось, да? — спросил он.
— Не уверена, — ответила Элизабет. — Схватки болезненные, но насчет регулярности ничего сказать не могу. У тебя есть часы? Засеки время между ними.
Роберт включил свет и уставился на циферблат часов с ползущей по нему секундной стрелкой. Элизабет ахнула снова. Прошло шесть минут.
— Ну как? — спросил он.
— Не знаю. Может, это оно. Может быть.
В голосе ее слышалось смятение. Роберту оставалось только гадать, в какой миг боль и страх сметут все ее знания и инстинкты и ему придется принимать решения самому.
— Не делай пока ничего, — попросила Элизабет. — Я не хочу в больницу.
— Глупо, Элизабет. Если ты…
— Ничего не делай!
Она предупреждала его, что может вдруг разозлиться. Многие женщины, рожая, выкрикивают такие словечки, каких они, по идее, и услышать-то нигде не могли.
Прошел час, схватки усилились и участились. Элизабет расхаживала по дому, Роберт ее не останавливал, понимая: она пытается принять позу, в которой легче будет сражаться с болью, и не хочет, чтобы он при этом присутствовал. Шаги Элизабет доносились до него то из одной, то из другой комнаты.
Наконец он услышал, как она зовет его, и побежал на голос. Элизабет сидела на полу гостиной, откинув голову на софу.
— Мне страшно, — всхлипнула она. — Я не хочу этого. Страшно. И так больно.
— Хорошо. Пойду позвоню врачу. И в «скорую».
— Нет. Не надо.
— Прости, но я позвоню.
— Только не в «скорую».
— Ладно.
По номеру врача ответил мужской голос.
— Это вам моя жена нужна. К сожалению, она на вызове. Как вернется, я ей сразу скажу.
— Спасибо, — Роберт положил трубку и выругался.
— Он выходит! Я чувствую головку. О господи, он выходит. Помоги мне, Роберт, помоги!
Роберт глубоко вздохнул. Паника, владевшая им, вдруг привела к тому, что голова его стала совершенно ясной. Это дитя — всего только плоть и кровь, и их главное назначение — выжить.
— Иду, милая, иду.
Он бросился на кухню, оттуда в ванную. Набрал охапку полотенец и расстелил их под коленями Элизабет, откинувшейся на софу.
— Полотенца, — всхлипнула она, — мы их измажем.
Он схватил лежавшую у камина кипу газет, накрыл ими полотенца.
Потом опустился рядом с Элизабет на колени. Она уже закатала ночную рубашку вверх, до поясницы. А когда снова крепко зажмурилась и застонала, Роберт увидел потекшую по ее ногам кровь, смешанную со слизью.
— Иисусе, он выходит, выходит, — пролепетала Элизабет и опять заплакала. Торс ее судорожно дернулся, выгнулся, но это лишь добавило на ноги крови.
— Уйди, — крикнула она Роберту. — Уйди. Я хочу одна.