— «Вы слушаете ФИП в Париже на волне 105,1. Сейчас двадцать два часа сорок пять минут, и ночь будет жаркой, очень жаркой. Как хорошо, что вы с нами, тем более что сейчас Диана Кралль поведет вас на прогулку по „Осенним листьям“. А пока осень еще далеко, наслаждайтесь этой прекрасной летней ночью!»
И у дикторши, и у певицы голос был так обворожителен, что человек вжался в сиденье.
Он медленно тронулся, включил ближний свет, проехал вниз по улице Сен-Лазар, миновал универмаг «Прентан», остановился на красный свет, пропуская толпу людей, торопящихся на бульвар Османа. Во всех машинах стекла были подняты, а кондиционеры включены на полную. Человек загляделся на большую афишу, где обнаженная топ-модель рекомендовала какую-то косметику, но притом так скрестила ноги и приложила руку к груди, что ее тела совершенно не было видно. Рядом с церковью Мадлен человек остановил машину на стоянке такси и дослушал песню до конца. Он вошел в бар, заказал у стойки бокал пива и пошел в туалет — они обыкновенно бывают в подвалах, и рядом с ними находится телефон-автомат. Он набрал номер радиостанции. Трубку сняла женщина. Появилась надежда.
— Добрый вечер. Вы диктор?
— Нет. Что вам угодно?
— Просто поговорить с диктором, недолго. Я ей скажу, что мне очень нравятся ее объявления, что их слишком мало, и музыка тоже чудесная. Вот и все.
— Я передам, что вы звонили…
— Нет! — чуть не в голос завопил человек. — Дайте мне говорить с ней, дайте слышать ее! — Тут он спохватился, что слишком резко переменил тон, успокоился и заговорил дальше: — Простите, пожалуйста, совсем жара замучила, так и давит… Мне, кроме коллег, не с кем поговорить. Будьте добры, всего тридцать секунд, а если разговор затянется, вы можете прервать.
— Молодой человек, я вас очень хорошо понимаю, но это невозможно. Вы же понимаете, к нам целый день обращаются с такими просьбами.
Спокойный голос телефонистки его окончательно успокоил.
— Я очень прошу вас: всего один только раз, и больше я не позвоню!
— Я передам вашу просьбу, но сегодня это невозможно.
— А завтра?
— Не могу вам сказать, но у нас есть инструкция не отвечать на ночные звонки. Всего вам доброго.
Телефонистка повесила трубку. Человек еще несколько секунд постоял с трубкой возле уха, прислушиваясь к молчанию, потом со слабой надеждой положил ее на рычаг и протер ухо. В первый раз с ним разговаривали вежливо, и это, может быть, позволяло чего-то ожидать.
Телефонистка обернулась к мастеру:
— Как думаешь, это больной все время трезвонит?
— Ну да. Разговор-то я записал, и номер, с которого он звонил, определился.
— Он еще будет звонить?
— А как же, обязательно. Дирекция велела отвечать, что ты передашь его просьбу.
— Мне показалось, он грустный какой-то, подавленный. А что ты сделаешь с записью?
— Завтра полиция придет, заберет все диски с его звонками. То-то они попрыгают ловить этого кореша!
— Хорошо бы поймали. Я так боюсь, когда кто-то прячется за телефонную трубку и не называется. Хуже нет — голос тревожный, а никакого лица ты к нему приделать не можешь. Жутко достали!
— Да чего бояться-то? Кто опасен, тот не звонит, он прямо на дело идет. А этот только разговаривает. Так что не паникуй. А если боишься, так я же тут.
— Намек поняла. Только если твоя теория правильная — опасности никакой нет, значит, бояться мне нечего, значит, и защищать меня не надо!
Человек опять сел в машину, почти умиротворенный крохотной надеждой, которую оставляло ему это «я передам вашу просьбу». Он вспомнил, как однажды, не так давно, хотел сесть в засаду перед Домом радио — посмотреть, как могут выглядеть дикторши с ФИП. Но когда он увидел, какой это огромный круглый дом со множеством входов, охранников, как там все время туда-сюда снует народ, то пришел к выводу, что это невозможно, что так его, пожалуй, и засекут. А уж этого он не хотел больше всего на свете.
Людовик и Клара расположились в итальянском ресторане в Шестом округе. Людовик был оживлен, хвалил итальянскую кухню, говорил о детях, о «Ночном полете», благодаря которому побывал вместе с отцом в одном из лучших в жизни путешествий, об убийствах, которые расследовал — как раз рядом, в том самом округе, где они теперь ужинали. Людовик делал все возможное, чтобы жена не затрагивала неприятную тему бессонниц. В конце ужина, чтобы уж точно избежать предлога говорить об этом, он воздержался и не заказал кофе, а сам завел речь о блошином рынке, о том, как туристы платят там втридорога. Партия уже казалась ему почти выигранной, когда Клара вдруг сама энергично увлекла его к теме духов и запахов. Потом они несколько секунд молчали. Клара отпила воды из стакана, вытерла губы уголком салфетки, посмотрела на мужа и заговорила совсем другим голосом: