— Организовал что? — спросил Маэстро, любуясь своим изяществом.
— Похищение бумаг, — ответил Хосе с неохотой.
— Так бумаги похищены? — сыграл удивление Маэстро. — И это ты называешь контролировать развитие событий?
— Как я мог это предвидеть? — взорвался Хосе. — Мне сказали, что все схвачено, что надо только отдать деньги и взять бумаги.
— Постыдись, Хосе, — произнес Маэстро. — Стал бы я посылать одного из самых лучших бомбардиров на такую мелочевку.
— Тогда почему меня не предупредили? — упрямо нападал Хосе.
— Считалось, что ты достаточно опытный, для того чтобы самому сообразить, — пожал плечами Маэстро.
Хосе сдержал взрыв негодования, посопел носом сказал:
— Хорошо, Маэстро, я прокололся, но дай же мне возможность отыграться!.. Мы идем по следу и сегодня же, самое позднее завтра, возьмем бумаги.
Маэстро посмотрел на него с неожиданным сочувствием.
— Ты мне симпатичен, Хосе, — сказал он. — Но подумай сам, если я буду прощать людям такие проколы, то откуда возьмется дисциплина, а?
Хосе похолодел. Рука его машинально потянулась к карману куртки.
— И что же теперь? — спросил он, чувствуя, как пересохло у него во рту.
— Руку убери, — буркнул Маэстро. — Если бы я хотел тебя прикончить, то я бы и разговаривать не стал.
Хосе невольно опустил руки, и получилось, что он словно вытянулся по стойке смирно.
— Мои люди уже отследили этот автобус, — сказал Маэстро. — Сейчас полетите в Минводы, там вас встретят. Будете выполнять указания, и не дай тебе Бог возбухнуть, Хосе, — в его голосе послышалось шипение змеи, от которого Хосе невольно содрогнулся.
— Я мог бы сделать это и сам, — буркнул он.
— В самолете напишешь подробный отчет, — сказал Маэстро. — Со всеми разговорами, телефонами и адресами, понял?
— Понял, — буркнул Хосе.
— И потом, — сказал Маэстро, заканчивая разговор. — Чтобы ты знал… Это не шантаж, и не рэкет какой-нибудь. Если хочешь знать, мы работаем на Международный Валютный Фонд, понял?
Хосе посмотрел на него удивленно.
— На кого?
— Ты плохо слышишь? — поинтересовался с деланной заботой Маэстро.
— А при чем здесь Международный Фонд? — спросил Хосе.
— Этого тебе знать не положено, — хмыкнул Маэстро. — Действуй.
И он ленивым жестом бросил на землю авиационные билеты — для всех четырех до Минеральных вод. Когда «Мерседес» развернулся и уехал, Хосе медленно наклонился и поднял их. Он понял, что его карьера, его судьба, сама его жизнь напрямую зависят от успеха предстоящей операции.
Будучи азартным игроком, он был готов к этому.
6
На следующее утро девушки в автобусе просыпались с кряхтением, ворчанием и обилием весьма сомнительных по моральному содержанию реплик. Андрюша остановил автобус на переезде через небольшую речушку, и они высыпали умыться. Некоторые даже решились искупаться, и потому проезжавшие через мост машины почти обязательно замедляли скорость, чтобы сполна насладиться этим зрелищем. Девушки в ответ приветственно махали руками, визжали и зазывали водителей в компанию.
Веня Давидович был вместе с ними, тоже улыбался, тоже хихикал над их непристойностями, но при этом чувствовалось, что он не в себе. Настя только умылась, вытерлась своим собственным платком и вернулась в автобус.
— Эй, — окликнул ее водитель Андрюша. — Так ты чего… Точно, монахиня, что ли?
Настя не стала объяснять ему разницу между постригом и послушанием.
— Да, — сказала она сухо.
Андрюша хихикнул.
— Надо же…
Настя молча прошла на свое место.
Он помялся, потом подошел и сказал:
— Ты уж извини, что я к тебе… это… прикалывался. Я же не знал.
— Ничего, — сказала Настя. — Я понимаю.
Он еще покачал головой и отошел.
Вскоре поехали дальше, и девушки принялись завтракать. Все они прихватили еду с собой, в термосах и пакетах, и потому Насте, которая к такому путешествию готова не была, оставалось только облизываться.
— А ты постишься, что ли? — подошла к ней Изольда.
Настя улыбнулась и ничего не ответила.
— На, — сказала та и протянула ей бутерброд с ветчиной.
— Спасибо, — сказала ей Настя и взяла бутерброд.
Была среда, день постный, когда о ветчине и думать-то грешно, а уж после долгой монастырской жизни, где мяса не бывало вовсе, этот бутерброд представлялся Насте средоточением порока и соблазна. Но, памятуя о смирении, она тайком перекрестила свой бутерброд и стала есть.