— Спасибо, повелитель, что призвал меня сюда, — промолвила она, подступив на шаг, и его обдало мускусным запахом.
— Наложнице моего отца всегда найдется место под моим кровом.
— А его сыну от наложницы?
— Конечно, — ответил Бабур, подавляя вспышку раздражения.
Эта женщина, Роксана, дочь мелкого вождя, не имела права задавать ему такие вопросы: он и о существовании-то ее прознал всего несколько недель назад. По каким-то своим соображениям, отец не поселил ее в крепости, но оставил среди своих, с тем чтобы посещать ее и делить с ней ложе во время выездов на охоту. Он никому о ней не рассказывал, и никто в семье знать не знал, что восемь лет назад, когда ей не могло быть больше пятнадцати, Роксана родила ему сына, Джехангира.
Когда через несколько дней после того, как перестал валить снег, в крепость заявился отец Роксаны, никто поначалу не обратил внимания на ничем не примечательного племенного вождя с косматой, неухоженной бородой. Все изменилось, когда он извлек из-за пазухи своего овчинного тулупа свиток, написанный рукой отца Бабура, где прямо говорилось, что Роксана была его наложницей и ее сын — отпрыск владыки. И предписывалось, если с ним что-то случится, взять их под защиту и покровительство.
Узнав об этом, Кутлуг-Нигор и бровью не повела: покойный супруг мог иметь столько наложниц, сколько хотел, не говоря уж о еще трех полноправных женах. Она знала, что он любил ее, видел в ней желанную спутницу жизни и мать его законного наследника: они были близки и физически, и духовно, как, может быть, ни одна другая пара на земле. Их союз омрачал лишь тот прискорбный факт, что лишь двое из рожденных ею детей выжили. Факт существования Роксаны и единокровного брата Бабура для нее ничего не значил — во всяком случае, так она заявила, когда Бабур, смущаясь, затронул эту тему, поскольку вопрос касался сердечных дел его родителей.
— Пусть живет вместе со своим отпрыском, — холодно промолвила она, не желая больше обсуждать этот вопрос.
Но позднее Бабур заметил, что покои Роксане она отвела поблизости от своих собственных, и подумал, что вряд ли это вызвано сочувствием к женщине, оказавшейся в незнакомом окружении. А скорее, желанием иметь за ней пригляд.
— Милосердие твоего величества не знает пределов, — с улыбкой промолвила она. — Твой брат также преисполнен благодарности.
«Единокровный брат», — подумал Бабур, не ответив на улыбку. Мальчика он пока еще не видел: кажется, тот приболел.
— Не иначе, блохи покусали или овечьи клещи, — съязвила, узнав об этом, Кутлуг-Нигор.
— Желаю твоему сыну доброго здравия, — учтиво, но намеренно холодно промолвил юный правитель и, повернувшись, быстро вышел из комнаты, тут же переключившись мыслями на ту великую игру, что ждала его впереди.
Глядя на заполнивших долину всадников, Бабур с гордостью думал о том, что на сей раз он собрал под своей рукой почти восемь тысяч воинов. Помимо подвластной ему знати и вождей, явившихся со своими отрядами, за ним следовали и разномастные орды кочевников, собранных откуда только возможно: вроде диких чакраков, обитавших в горах между Ферганой и Кашгаром, где они разводили коней, овец и лохматых яков. Обозные подводы, увлекаемые длиннорогими быками, скрипели и постанывали под тяжестью военного снаряжения. На сей раз Бабур не желал оставлять место ни для малейшей случайности. На каждом из предшествовавших походу военных советов вновь и вновь рассматривал вопрос о том, что может потребоваться для проведения длительной кампании, начиная от осадных машин и лестниц, чтобы приставлять их к стенам Самарканда, до котлов, необходимых для варки пищи, и инструментов для музыкантов, которые должны веселить и воодушевлять бойцов.
Во время зимнего ожидания Бабур и Вазир-хан размышляли также и о том, как во время своего отсутствия обеспечить безопасность Ферганы. Было решено оставить в качестве регента визиря Касима, в верности и способностях которого у Бабура не было и тени сомнения. Об узбеках пока ничего слышно не было, но в любом случае, при возникновении угрозы, Касим немедленно бы известил владыку.
Сейчас важно было предусмотреть любые возможные действия засевшего в Самарканде противника. Бабур прекрасно понимал, что великого визиря, осмелившегося провозгласить себя эмиром Самарканда, его наступление врасплох не застанет. Запасов провизии в городе хватит надолго, а стены и ворота будут защищать многочисленные воины, для обеспечения верности которых у визиря имеется достаточно денег.