— Брюс!
— А?…
Это Норм протолкался к нему.
— У меня больше никого нет, — крикнул он снизу. — Прикрой с воздуха, пока мы уведем их в лес.
— Я? Эээ?
— Ты сам знаешь. Должен знать. Поднимай их! Командуй. Все!
— Да, пап… Слушаюсь, командир, чиф!
Высокая нота Брюса перешла в ультразвук. Вот оно, когда дошло до дела… Не фермеру же с Сизифа вести боевых Мамонтов!
Норм смотрит на это иначе, я это позже пойму. Не наконец-то позволили отличиться и погеройствовать, а именно что «больше никого нет», и еще — «что я скажу матери?». Но сейчас мозги у Брюса работали в другую сторону. Честно говоря, сейчас Брюс вообще не помнил, есть ли у него мозги.
— Саяна, сцепы долой! Груз — долой!
Прижимаясь к тюкам, ответственная за груз Голиафа девушка поползла вдоль низкого бортика платформы, отцепляя тросы, и тщетно попыталась сбросить или столкнуть хоть один тюк…
— Не парься, щас я их свалю! Спрыгивай. В лес, говорю! Андерс, слышишь меня?! Переключай на «вверх»!
Это все оралось в динамик, но для верности Брюс высунулся наружу и просемафорил Андерсу сжатыми кулаками, большие пальцы оттопырив вверх. Андерс из своей кабины высунулся точно так же.
— Ага, я понял!
А «понял» значит «пошел».
Заработал репульсор, кабина налилась дрожью, и это была совсем другая дрожь, нежели обычная для Мамонта рабочая вибрация. Эта пронзительнее и выше, у нее другая частота, от которой ломит зубы. Брюс взял левую ручку на себя, это — вверх, и утопил до упора левую педаль, инициируя крен-самосвал. Голиаф оторвался сначала правой гусеницей, ссыпая наземь все, чем был гружен, затем взмыла вся туша, Брюс перебросил на грудь перекрестье ремней — на марше он ими пренебрегал. Уже в воздухе, с чуточным опозданием гироскопы выровняли бульдозер. Инерция колоссальная, кажется, будто эта штука на тебе надета и ты сам ворочаешь ей все шестеренки. Так принято — считать свою технику особой противоположного пола. И любить. У папы была Тецима, а у мамы — Назгул. Промахнулся, дурак, или повелся на Грозного Германа от Андерса Деке. Германа-то поди Андерсова бабушка именовала. Надо было Большой Бертой звать. И… ой, какие ассоциации. Ой, да какие уж тут ассоциации!
Мальчик, как твоя фамилия?
Земля провалилась вниз: глянув туда, Брюс разглядел только Морган, застывшую с поднятым к небу лицом и, кажется, с открытым ртом, и помахал ей исключительно из удальства. Остальные торопились в сторону леса, держась преимущественно врассыпную: один зажигательный снаряд на полусотне метров площади все, что горит, превращает в очаги мелких возгораний. Все, что не горит, — тоже. Бойцы ССО ободряли гражданских и понукали их. И отстреливались.
Норм вскочил к Андерсу в момент, когда тот отрывался, и палил, стоя на подножке, с одной руки, другой держался. Он щурился, ветер сек ему лицо колючей снежной крупой.
Если продолжить музыкальную ассоциацию, в бой вступили валторны.
До сих пор Брюс думал, будто бы поражающая сила Мамонтов, летящих по небу клином, воздев отвалы — исключительно в том, чтобы довести противника до смерти от хохота. Наверное, этот фактор тоже сыграл свою роль.
Конечно, никакой тебе маневренности. Зайти истребителю в зад и треснуть его отвалом по хвосту со всей дури можно только в шутку, да и то во сне. Истребитель не дурак и уж настолько-то моргать не будет.
Из всех компьютерных игрушек в детстве своем Брюс более всего любил ролевые, ну и еще — стратегии, и жизненно оскорбился, когда Харальд взялся обучать его пространственным крестикам-ноликам. Дед, однако, объяснил, что пока у тебя в этой клетке стоит крестик, противник не нарисует в ней свой нолик. Разве только собьет. Иными словами, управляя из своего УССМ всем клином и при необходимости перегруппировываясь, Брюс поставил на пути врага стену, которую ни обойти, ни перепрыгнуть.
Разумеется, по ним стреляли. Стрелок Ротрок палил в ответ через щель полуопущенного оконца и жалобно чертыхался, когда в пластике появлялась очередная оплавленная дырка. Брюс непрерывно орал в динамик, кому налево, а кому вверх, и кто кого прикрывает, и почти не обращал на Ротрока внимания.
Делал что мог! Мамонт может быстро падать и медленно подниматься, а еще важно и неторопливо вальсировать на одном месте, подставляя заходящему на цель стервятнику могучую непробиваемую задницу. Он ведь, заходящий, тоже имеет для обстрела несколько удобных секунд, а после ему приходится заходить на второй круг. Пространство его маневра как раз и ограничено нашими «крестиками», грамотно — ну, я надеюсь! — размещенными в достаточно тонкой воздушной прослойке меж твердой землей и нависшей тучей.
Извечное противостояние меча и щита в авиации разрешилось безоговорочной победой первого. Защита истребителя — его скорость, кто быстро летает, на том нет брони, а металлопластики и отражающие напыления пробиваются кинетической пулей на раз, только попади. Сейчас, правда, мало кто использует кинетику. Луч тоже работает, но луч энергоштуцера тонкий, как вязальная спица, а у этих — автоматические лучеметы с призматическими насадками, сектор поражения не сравнить, даже на земле оставляют за собой оплавленную дорожку-строчку.
О том, что и на него найдется управа, Брюс Эстергази не думал ровно до тех пор, пока Голиафу не выбило гироскоп. Ну, это называется — повезло. Ротрок слабо и матерно пискнул и повис на ремнях, Брюс его понял. Голиаф тяжело заваливался налево, притягивая к себе планету. Бочку на этой штуке… не выполнить. И даже не страшно, а удивительно как-то. Вроде того, что — так вот как это бывает?
У него два репульсорных сопла вниз, гироскоп манипулировал ими автоматически, когда был жив. Еще четыре по бокам, для маневрирования в воздухе: ими правит правая ручка, разбалансируя тяги, но не о них сейчас речь.
— Меня подбили, — говорит Брюс в динамик. — Сажусь. Прикройте.
Голиаф уходит вниз, строй смыкается над ним. Попробуем вручную.
Мать безумия, как это, оказывается, трудно! Педали двигаешь по миллиметру, а многотонная туша сопротивляется тебе всей своей инерцией — ей, понимаешь, хочется набок! А пережал — в другую сторону завалился.
Ощущение такое, словно сидишь в ухе пьяного великана — центр равновесия, говорят, именно там, в ухе! — и пытаешься удержать его от падения.
С высоты пяти метров мы просто упали, рухнули, взметя рыхлый колючий снег вперемешку с комьями желтого глинозема. Гусеницы рассыпались от удара, катки перемешало и смяло. Ремни пришлось резать. Ротрок выпал на живот. Все, этот Мамонт больше никуда не пойдет — груда исковерканного железа. Внезапно Брюс испытал острое чувство потери. Ненависть растет на таких чувствах, а на ненависти — цветы зла, и Брюс собрал разом целую охапку. Ушибленный планетой. Космическому истребителю не понять.
— В лес, в лес, не стойте на виду.
Наверное, он был оглушен, потому что не помнил, как его подхватили под руки и увлекли под прикрытие деревьев. И в общем, вовремя, потому что зажигательная ракета превратила павшего Голиафа в клубок вонючего черно-красного пламени.
Воздушный бой быстротечен. Он, в первую очередь, ограничен боезапасом, который приходится весь нести на себе, но бог бы с ним, с боезапасом — лазер много не весит. Заряд батарей и топливо, каковое в поле тяжести планеты приходится жечь непрерывно — они рассчитываются на «долет-улет» плюс небольшое время на саму акцию. Торпед тоже всего две, а на хорошую ковровую бомбардировку ходят машины принципиально другого класса. Так что вне зависимости от степени исполнения задачи время, отведенное на нее, истекло. Машины противника, внезапно перегруппировавшись, взмыли ввысь и скрылись за облаками. Мамонты один за другим опускались в снег, из кабин выпадали обалдевшие пилоты.
— Это мы их, получается, отогнали? Мы? Их?!!
Один только Норм был не столь весел. Лицо его покраснело от верхового ветра, веки отекли. Во-первых, эти ушли, когда сами захотели, и, когда захотят, придут снова. Во-вторых, этим полетом мы посадили батареи на УССМах, а зарядить их прямо сейчас нам негде и нечем. Думать надо, что можно использовать в качестве источника, благо механики и физики под рукой, но пока мы думаем, машины стоят стадом, беспомощные и превосходно видимые сверху. Оставаться подле них — безумие. На ходу только две машины — Абигайль и Китри, которым в самом начале велели сидеть на земле, чтобы не путали строй.