Палька сам понимал, что именно на это сделан упор в речи Сталина, но твердо знал, что его-то исключили несправедливо, бессмысленно, во вред партийному делу! А значит, именно к нему относятся слова, что «давно пора покончить с этим безобразием…»
Он поставил койку и лег, закинув на стул ноги в не чищеных сапогах. За тонкими стенками шла обычная вечерняя жизнь перенаселенного барака, сквозь щели доносились голоса, запахи еды, потрескивание дров в печурке. За дверью Леля Наумова гремела ящиками, устанавливала в кладовке керны.
Засорение рядов… Враги с партбилетами… Почему мы этого не видели? Сталин говорит: увлеклись успехами хозяйственного строительства, успокоились… А враги действуют. Стадник — враг? Но нам он как раз помогал… А может быть, настоящие враги — Колокольников, Вадецкий, Граб? Граб был связан с Промпартией. Колокольников — коммунист. Нет, никакой он не коммунист, он карьерист, стяжатель! Но, может, мы судим слишком поверхностно? Забыли о капиталистическом окружении, о том, что к нам засылают шпионов?.. Шпионы всегда ведут себя безупречно, создают видимость прекрасных работников… Но тогда как же распознать их?..
— Тут как тут! — сказала Леля под дверью и громыхнула ящиком.
Возня, шепот, шелест…
— Пусти, ну!
— Какая строгая!
— Сказало тебе, занимайся.
— Да неохота, — обиженно сказал Никита. — Устал же за цельный день.
— Мало что неохота!
— Не надоело тебе? Дудишь в одну дуду!
За дверью зловещее молчание. Кажется, снова поссорятся?..
— И буду дудеть! Не нравится — не слушай. Пока не женился, подумай, стоит ли? До двадцати четырех лет прожил гуленой-гуленушкой, зачем бы теперь хомут надевать?!
Ишь ты какая! Значит, зря боятся Кузьменки, что собьет его с толку эта девица?
Никита разозлился всерьез:
Ты не очень-то о себе воображай. Скажи пожалуйста, какая хозяйка нашлась! Помыкает, как… Мне уйти — раз плюнуть.
— Иди.
Молчание длилось долго, так что Пальке показалось: ушел Никита. Но тут раздался ясный голос Лельки:
— Что ж не уходишь?
— Пожалуйста, могу уйти.
— А ноги приросли? Может, подтолкнуть?
И сразу вслед за этим — возня, сдавленный смех.
— Ну чего лезешь? Я ведь ду… дужу? Или дулю?..
Смех, возня, поцелуй.
Голос Никиты стал мирным, жалобным:
— И чего ты привязалась? Сама небось не учишься, отработала семь, забралась на нары и дрыхнешь.
— Вот дурной! Ты же способный, тебе нужно. И пропускать нельзя. Нельзя, Никитушка! Раз пропустишь, два пропустишь…
— Тебя бы директором техникума, навела бы дисциплину!
— И навела бы.
— А я бы знаешь что с таким директором сделал?
Через стенку и то понятно: обнял, целует.
Девчата в бараке запели тягучими голосами:
— Давай подними тот ящик. Осторожно, чертушка!
— Да знаю, не в первый раз. Нашла подсобника!
Жизнь очень проста. И кажется ясной. И люди как люди, с понятными чувствами и желаниями. Я их понимаю, и они — меня. У каждого — свое, и у всех — одно: труд. Для заработка, для места в жизни и еще дли чего-то главного, неизмеримо большего. Ну что такое Лелька? А ведь доброго хочет и Никиту тянет… Значит, есть у нее свое представление о том, как надо жить… И вот эти поющие сейчас девчата, эти землекопы, что волнуются об Испании… Кузьма Иванович говорит: сейчас люди как на дрожжах поднимаются. Эта наша работа, партийная. И моя тоже. Увлечь, объяснить, чтоб осознали… Могу я жить без этого? Не могу, что хочешь со мной делай — не могу!
«Недисциплинированный и морально неустойчивый…» Да ведь не в одной дисциплине дело. Ну, заносит меня иногда, как с этой проклятой подписью… Но ведь никакой другой жизни я не знаю и знать не хочу, весь я тут И все, что делаю, — не для себя же — для партии, для людей! Какая ж моральная устойчивость крепче этой? Мальчишкой, ничего не скажешь, всякое бывало: озорник, двоечник, с Никитой на пару… Что меня перевернуло? Буду честен: не сознательность, а самолюбие, желание доказать другим, что все могу… А потом наука, пятилетка, партия. Сознательность пришла сама собой. Иначе и быть не могло. Куда ж меня теперь оттолкнешь? Это ж как воздух…
Громкий, со вкусом рассказывающий голос Карпенки звучал уже давно, сменив и песню, и любовный шепот за дверью. Голос как-то вдруг дошел до Пальки — и уже не оторваться было: