— Ладно, — сказал я, — займись ею.
Произошел взрыв. Лицо его стало жестким.
— Если тебе не нужна была машина, мог бы сказать мне об этом раньше.
— Ты никогда не спрашивал, нужна ли она мне.
Его лицо стало еще жестче — как крепко сжатый кулак. Он сказал:
— Она не так уж много набегала. Думаю, что ее можно вернуть. Не за полную стоимость, разумеется. Они уже не смогут продать ее как новую.
— О, чушь какая, что еще за новости! — включилась в разговор мама. — А как, по-твоему, Оуэн будет ежедневно добираться в будущем году до Университета Штата и возвращаться в тот же день домой, если у него не будет собственной машины? Автобусом ему придется тратить целый час. В один только конец. Ради бога, Джим. Ты же не думаешь, что он станет жить в этой машине! Если тебе так уж хочется ездить на ней на работу, езди на здоровье. Но на будущий год она будет просто необходима.
Это было прекрасно. О, мудрая моя мама! Это, конечно, она подсказала отцу, из каких практических соображений он должен был подарить мне машину — ив этом его оправдание и полное, с моей стороны, прощение. Университет Штата находился на противоположном конце города, в десяти милях от нашего дома. Мне, безусловно, нужна будет машина, чтобы ездить туда на лекции в будущем году. Одна беда — я не хотел учиться в Университете Штата!
Но стоило бы мне только заикнуться об этом, сказать: «А что, если я собираюсь в другой колледж?», как произошел бы еще один взрыв. Вместо одной ссоры состоялись бы две. Потому что моей маме ужасно хотелось, чтобы я учился в Университете Штата. Ей этого хотелось до ужаса. Потому что в этом Университете училась она, потому что там она встретила отца и студенткой третьего курса оставила Университет, чтобы выйти замуж. Биверли, ее лучшая подруга, тоже была оттуда. Мама знала Штат. За него она была спокойна. В то время как те колледжи, куда стремился попасть я, не внушали ей доверия. Они были далеко, и ей непонятно было, чем там занимаются; и вообще, по ее убеждению, в них было полно коммунистов, радикалов и интеллектуалов.
Я уже послал заявления в Массачусетский технологический институт, на математический факультет, и еще в Принстон, как, впрочем, и в Университет Штата. Отец по всей форме заполнил анкеты на стипендии и внес вступительные взносы. Анкеты были какие-то немыслимые, да еще в четырех экземплярах, но отец, сам чиновник, с наслаждением, честно и четко заполнил их и не расстраивался из-за взносов, потому что, видимо, гордился сыном, который намеревается достать луну с неба. Не удивлюсь, если он своим коллегам рассказал, что его сын поступает в Принстон. Тут есть чем гордиться, особенно если я туда не пойду. Но, насколько мне известно, он не говорил об этом маме, и она ни словом не обмолвилась об этом ни мне, ни ему. Если нам так уж нужно выбросить эти девяносто долларов на взносы, пожалуйста. Но ее сын будет студентом.
И у нее были серьезные финансовые основания так полагать. Очень существенные: им вполне по средствам было послать меня в Университет Штата.
Я молчал как убитый. Не смог рта раскрыть. Мне свело челюсти. Я не мог проглотить кусок тушеного мяса. Он торчал у меня во рту как клок шерсти. Я не мог жевать его. Я перекатывал его из одного угла рта в другой, пил молоко, которое обтекало его, и только после длительных мучений умудрился этот кусок проглотить. Но вот ужин кончился. Я поднялся к себе делать уроки.
Однако мне не стало легче. Зачем мне заниматься? Для чего? Я и без этих занятий поступлю в Университет Штата. Я б и закончил его, не утруждая себя занятиями. И вообще, жил бы себе без особых хлопот, стал бы бухгалтером или контролером в налоговом управлении, а то и просто учителем математики, и все бы меня уважали, и я бы преуспевал, женился бы, обзавелся бы семьей, купил бы дом, состарился и умер без всяких там занятий, без дурацких размышлений. А почему бы и нет? Большинство людей так и делают. А вот ты, Гриффитс, вообразил, что ты какой-то особенный…
Мне вдруг невыносим стал самый вид книг в моей комнате, я возненавидел их. Сбежав по лестнице вниз, я пробормотал:
— Я поехал, — преодолевая все еще мучившее меня ощущение застрявшего куска мяса во рту.
Я выскочил на улицу и сел в машину.
Ключи оставались в ней с воскресенья. Даже отец их не заметил. А ведь за два дня могли сто раз украсть машину. Вот если бы… Я включил зажигание и очень медленно выехал на улицу. Набрал скорость.
В конце второго квартала я проехал мимо дома Филдов.
О, теперь-то я знаю, что в тот вечер я был болен, серьезно болен, стоял на краю гибели, свидетельством тому — мой поступок. А поступил я как самый обыкновенный, влюбленный в свою машину семнадцатилетний американец, который встретил девушку и она ему понравилась. Я остановил машину, дал задний ход, припарковал машину возле дома Филдов, направился к подъезду, постучал в дверь и спросил: