Запирая дверь, сказал негромко:
— Мы когда ушли, они там остались. С Олегой. То полчаса всего тому. Успеем, может?
— Горчик, я не поняла? Мы что, следить бежим? За ними?
— Бежим, — согласился Серега. И вдруг, уже подбегая к лестнице, резко свистнул, кидая короткое звонкое эхо по спящему коридору с тусклой лампочкой в потолке. Схватил Ингу за руку и потащил вниз.
Вахтерша Татьяна перестала вязать и проводила их глазами. Снова подняла с колен полосатый шарф. Бегают, будто им лето. Шатоломные. Вроде уже и разбрелись, спокойной ночи, тетя Таня. И на тебе, снова зашуршали. Сперва этот, в серьгах весь, с цветной головой. Выскочил. Теперь вот Сережа со своей кралей ненаглядной. Наташка, конечно, красивше, но у Наташки таких сережей — каждо лето десять штук в месяц. А Инга с него глаз не сводит, сразу видно, один он ей свет в окне. Бывает же так…
Она снова положила вязание, кивнула на извинительные кивки.
Ну вот, не просто свистел, соловей. Спецально побудил, значит. Королева ихняя идет, вся в шали шелковой. И мужик следом, зевает, аж не проглотил бы лампочку. Ему видно оно не сильно и надо, но свою, как ее весь день — Вика… Вика… нянькает, как того ребенка.
Когда стеклянная дверь в холле крутанулась, сверкнув, и закрылась, Таня вздохнула и положила вязание на стол. Встала, беря большой ключ на подвеске в виде деревянной груши. И кивая Зое, которую тащил за руку интеллигентный плешивый муж с Питера, выждала минуту и тоже вышла, запирая светящуюся желтым светом, оставленным в холле, дверь.
Спустилась по ступеням, и пошла, хоронясь в тени ночных деревьев, следом за крадущимися людьми. У них тут интересно, а с корпуса все убежали. Она только глянет и сразу обратно. Так решила, подходя к площади, и встала за кустом гибискуса, не подозревая, что с другой стороны стоит Ваня, поблескивая тремя серьгами в крупном, как у отца ухе.
Нюха танцевала. Без музыки, и думала что — одна. Вернее, на самом хвосте дракона сидел ее Оум, тихий и серьезный, положив руку на каменный зубец гребня. И она танцевала, поднимая над пушистой головой тонкие руки и делая ими что-то, будто они пели, замолкали, а после снова рассказывали кому-то там, наверху. О том, что вокруг стоит ночь, и в ней спят осенние цветы. О том, что у людей никогда не бывает истинного прошлого, пока они живы — их прошлое всегда сплетено с настоящим. И с будущим. Запрокидывалось к неподвижному свету фонарей тихое лицо с темными ночными глазами. И молча рассказывало, что иногда это очень больно, но ты жив, пока оно болит в тебе. А иногда радость рождается из боли, или счастье приносит боль. И как разделить? Никак, соглашалась тонкая фигура, скрытая свитером и почему-то совсем не скрытая им, никак, только жить, каждый день, каждую ночь и каждую секунду. Искать силы и находить их. Брать с благодарностью от того, кто дарит, и отдавать свою — тем, кому она тоже нужна. Слушать, смотреть, думать, снова и снова поражаясь огромности бесконечных космосов, хранимых каждой крошечной частью мира, который вокруг. Быть в нем, и быть им, частью его. Лю-бить.
Танец стихал, будто его слышно, и он был громче, а после — стихал. Оум встал, и она подошла, совсем просто, без всякого пафоса или надрыва. Взяла его руку и засмеялась, как человек, все же сделавший то, что хотел, не получалось, но вот — сделал все же. И они ушли. Канули в пятнистую тень в глубине аллеи, оставив площадь и дракона. И тайных зрителей, хулигански выгнанных на площадь резким свистом Сереги Горчика.
— Пойдем, — сказал Сережа Инге, — теперь пойдем спать. Ужас, как спать охота.
Они медленно пошли следом за Таней, что партизанской тенью торопилась вернуться. А позади слышались тихие голоса и шаги.
— Саша, ты хорошо проверил? А то вдруг утром грузовик какой.
— Та нормально стоит. Сбоку. Волнуешься.
— Да. Ты же ее любишь теперь больше меня.
— Вика!
…
— Мишенька, пойдем к морю. Там сейчас пена, белая такая. Да не хочу я спать. Высплюсь в такси. Ты только завтра не смотри на меня. Пока не высплюсь. А где Ванечка?
— Оставь ты его. Пусть сам.
— Но он совсем один. Миша, покричи.
— Зоя!
В номере, совсем засыпая, Инга вдруг села, открывая глаза.
— Серый? А Лика? И Иван? Ты не сказал.
— Их нет, ляля моя. Лелька меня нашел, еще восемь лет назад. Лика заболела, сгорела буквально за месяц. А Иван. Он не смог без нее. В том же году и умер. Я не смог поехать, у меня денег не было. Прям, проклял себя тогда. Потом уже врубился, Лелька ж не сразу позвонил, через месяц, или два. Я не успел бы. Но все равно… Блин. Не плачь. Ну, вот опять! Инга. Мы будем жить, и ты без конца реветь будешь у меня? Хватит того, что о них вот. Как вспомню.