Виолка навалилась на стол грудью, дергая круглым плечом со спадающей лямочкой майки.
— Каждый август Скала едет в Крым. На мыс Казантип. Блин, Инуся, та я и не знала, что за Казантип такой! Ну вот. Там, рассказывает дальше Танька, там прекрасные такие пляжи, для нудистов. И эти. Ну, практики. Духовные!
— Прикосновений?
— Ну да! Ты не думай, никакой порнографии. Все идут на природу. Там погружаются в транс. Медитируют. Петр говорит. Погружает, значит. И наступает единение! Вот.
— Виол, а девственность-то причем? Или просто слова красивые?
— Не. Почитаешь там дальше. Суть такая. Что, значит, в каждой женщине, независимо, возраст или килограммы, в ней есть эта. Такая вот, как ты на обложке. Девственная жаркая дева. И ее надо вспомнить и в себе пробудить. Вот Петр и пробуждает. Я даже хотела поездить зимой-то на курсы, но не успела. И сразу купила семинар, летний. Потому что Танька рассказывала, учение о прикосновении, это как раз летние практики, чтоб сразу и освобождение от оков.
Инга выставила перед собой ладонь.
— Да подожди ты. Значит, он сейчас не художник? Он теперь этот, гуру, что ли?
— Почему не художник, — обиделась Виолка, — вот смотри, в этой рекламке, это ж все репродукции. Ты не врубилась да? Инга, у него выставки, с картинами. Кругом на них ты. Вот это, что смотришь, оно висит там, в галереях, и народ валом прет, всем нравится.
Виолкин палец уперся в бедра смуглой красавицы, что сидела на камушке в позе Аленушки, опустив к воде прекрасную ножку. Красиво держа красивые руки, расчесывала черные волосы золотым гребнем.
— Картины, — подавленно повторила Инга, — это — картины… Черт и черт. Это — картины? Висят?
— Ну да. А чего? Смотри, прелесть какая! А прикинь, оно на всю стену, а? Покупают хорошо, между прочим. Конечно, ты тут молоденькая совсем и как это — с художественным видением срисована. Если б я фотку Каменева не увидала, я б тебя не узнала на картинах-то, извини.
— Еще бы…
— Но когда его увидела, уй, думаю, бля! Та это ж наша Инга Михайлова! Слу-у-шай, я вот чего подумала, насчет прикосновений, это он про тебя пишет, да? Ты почитай, и мне потом скажешь, ладно?
— Хорошо Лебедев старый был.
— Что?
Инга пальцем отодвинула смуглую красавицу.
— Учитель его. Лебедев. Петр жаловался, что тот его гнобит и ругает. Думаю, помер, царство ему небесное, хорошо, раньше, чем это вот.
— Скажите, какие мы мадонны, — обиделась за Каменева Виола, — а мне нравится. Думала — обрадуешься. И вообще хотела тебя позвать. Прикинь, явление атернум вирджинити народу, а? Хотя, в жизни ты вовсе не такая, как на картинах его.
— И, слава Богу, Виол.
Солнце уже село, и над столом в зелени абрикоса зажглась лампочка в жестяном абажурчике. Заныли у лица комары.
— Ма-ам, — требовательно позвала от калитки вернувшаяся Ташка, — а что, тут даже дискотеки никакой нету?
Инга, дернувшись, свалила буклеты в раскрытый пакет, сунула его под стол.
— Фу, я думала, Вива из города вернулась.
— Потерпишь, — ответила дочери Виолка, — через два дня будем на Казантипе, там тебе сто тыщ дискотек.
Ташка подошла и села, надувая губу. Шлепнула на плече комара.
— Сейчас сядем, все вместе, — сказала Инга, — на террасе, поужинаем. Оттуда пролив виден, корабли с огнями. И переправа. А завтра, хотите, в город поедем, или тут покупаетесь, первый загар, то се.
Девочка хмыкнула, вытягивая под желтый свет блестящие руки.
— У нас первый с марта, в солярии, — гордо сказала Виолка, — там теперь на каждом углу солярии, и недорого. Очень удобно. Я вот…
— А Олег будет? — перебила ее дочь.
— Так он уехал, — удивилась Инга, — а, я не сказала. Он тоже будет в Щелкине, у них дискотека своя, на тестировании, передвижная. Сегодня умчался.
Ташка встала, взяла со стола планшет. Сказала скучно:
— Я в комнате пока. Кино посмотрю.
И ушла, уткнув круглое лицо в мерцающий экран.
— Та радибога, — напутствовала ее мать.
Потом они с Ингой неспешно готовили ужин в летней кухне, Инга жарила картошку, подсовывая Виолке зелень и овощи, а та, размахивая ножом, иногда стукала по пучку петрушки на разделочной доске и снова уставляла его лезвием в потолок.
— Так жизнь и летит, Инуся. Пашка, значит, как стал плешиветь совсем, завел себе молодую бабу. С понаехавших. А я думаю, чего он меня гнобит, то не так, тут не эдак. Ходишь, Виола, не так, мало задом крутишь, а чего глаза не накрасила, а почему чулки блядские не надеваешь. У меня значит, каждый день девять часов работы, да ужин на выхи сделать, хоть раз в неделю домашнего пожрать, а он мне — ты бы в тренажерный зал, что ли, пошла, вон жопу разожрала… Ну, я их и застукала. Ему сказала, ой, работа срочная. А сама вернулась и дверь ключиком открыла тихонько. Да, мы квартиру сменяли же на московскую, две комнаты, не новая, распашонка, ну переделали, чтоб комнаты отдельно. Ага. И он эту сучку трахал в Ташкиной спальне! Ташка тогда в гости уехала, к подруге. А эти тут, кувыркаются… Ну, я с порога хоба, мобильником блым-блым, понял, говорю, мурло плешивое, фоточки сразу юристу, и все у тебя гада отсужу. Будешь на вокзале жить, побираться. Он с кровати прыгнул, бегает, трусами прикрывается, за руки меня хватает. Виолочка, та то ошибка, бес попутал меня, ты мне одна звезда путеводная. Я кричит, в Ташкиной спальне, чтоб не осквернять супружеское ложе! А сам норовит телефон с рук выкрутить. А эта простыней закрылась и голосит, Павличек, прикинь, она его, как я — Павличек! Ты же мне обещал, разведешься. Ты же сказал, вы давно уже не спите вместе. Тьфу. Я, конечно, драться не стала. А то думаю, мобилу точно отберет. Навалятся вместе и отберут. Просто ушла. В подъезде уже обревелась, ну ясно, чего я там нащелкала, пустые все кадры, руки ж тряслись. Но он не знал же! Так что квартирку пришлось ему разменять в нашу с Ташкой пользу. Нам малогабаритная двушка на окраине, в Новогирееве, старый фонд. А ему — комната в общаге. Аж в Расторгуеве.