- Скоро буря, мы вовремя вернулись, - сказала она.
- Отлично, - восхитился Штейнман. - Обожаю бурю.
- А пережидал ли ты ее в темной пустой бане, без громоотвода и без икон, когда молния подкрадывается к окнам, когда поля от ночного жара малиновые, а грохот слышится прямо над головой? - спросила Франческа, не удержавшись.
Штейнман искоса поглядел на Франческу.
- Сколько тебе лет? - спросил он.
- Ну, на сколько я выгляжу?
- Лет на двадцать, - сказал Штейнман честно. - Но двадцать тебе не может быть. Черт тебя знает, не хочешь - не говори...
Между тем шоссе все не показывалось и не показывалось, и это было странно; как вдруг они неожиданно вышли на дорогу. Правда, дорога была не асфальтовая, а бетонная, уложенная большими плитами, из которых торчали гнутые железные уши.
- Я вижу в той стороне, - присмотрелся Штейнман, - пустое пространство. Наверняка в этом месте дорога впадает в шоссе.
Они пошли к шоссе. Плиты, видно, укладывали где гладким лицом, где шершавой спинкой; их следы горели в жаркой сосновой тени и уходили все дальше. Они слышали море позади, но шоссе, к которому они шли, было пустынно - или это не шоссе?
- Это не шоссе, - сказал Штейнман, когда все уже было ясно. - Черт, мы пошли не в ту сторону.
Лес перед ними расступился; в огромном карьере, белый и пустой, стоял на горячем песке заброшенный завод. В темных окнах не было стекол; ржавые обрывки колючей проволоки, словно плющ, вились по бетонному забору. Вокруг уже начали прорастать маленькие елочки.
- Наверное, над воротами, - пошутил Штейнман, - было раньше написано: "Arbeit macht frei".
- Ну что, пошли назад? - предложила Франческа. - С того-то конца бетонка точно в шоссе упирается. Чего мне и хочется всеми силами.
- Погоди, давай посмотрим, что там внутри. Полазаем. Вдруг там скелет прикованный или груды золота.
- Очень хорошо, - возразила Франческа, - но я туда не хочу. Босиком можно ножку наколоть на какой-нибудь ржавый гвоздь.
- Ну, иди обратно! - сказал Штейнман, покосившись на нее, и прошел в ворота.
Франческа вздохнула и последовала за ним.
По заброшенным заводам ходит солнце год за годом, комары там, в жирной зелени ручья, по развалинам открытым ходит смерть неслышно чья. А разваренное солнце, как яичница, слепое, разлитое в поднебесье. Дыма полосы на лесе. Тишина звенит, качаясь, разрастаясь - жар трескучий по кирпичным льется сводам, темно море, зыбка твердь, над горой восходит туча, по заброшенным заводам ходит, бродит чья-то смерть...
Франческа обогнула бетонный корпус, стараясь ступать в тень, и увидела Штейнмана. Он стоял перед проломом в стене, приложив палец к губам.
- Там, на втором этаже, кто-то есть, - шепнул он. - Я в окно увидал. Сидит неподвижно. Один. Тсс... пойдем заглянем.
Внутри все было завалено кирпичом, штукатуркой, сломанными станками, но лестница на второй этаж сохранилась. Они вдвоем, стараясь не шуметь, прокрались вверх и вышли на второй этаж. Там, в квадратной полутемной комнате, откуда солнца не было видно, в старом продавленном кресле сидел человек. Штейнману и Франческе было хорошо его видно; он же заметить их не мог.
У человека была небольшая аккуратная борода, совсем седая, волосы тоже. Черты лица - на одно выражение, словно бы так всю жизнь он и жил, то ли сосредоточенно к чему-то приглядываясь, то ли оценивая, то ли любуясь. Сидел, расслабившись, неподвижно, приоткрыв глаза, и по временам подносил ко рту сигарету. Что-то себе думал. На коленях у него лежали бумаги, в углу стояло что-то большое и бесформенное под грязным покрывалом.
- Заходите, - сказал он, не поворачиваясь.
22
Штейнман и Франческа зашли, озираясь и чудясь. Как можно здесь жить? подумал Штейнман. И все-таки это был дом. Голые стены, завешенные тканями, разбитый пол весь в щербинах, постель, сделанная из кучи старых журналов, кресло и чайный столик, печка-буржуйка - и все-таки здесь было уютно, пахло пылью и будто бы чем-то мясным. Похоже, старик сам готовил себе еду, а может быть, и охотился тоже сам. В комнате было хоть и беспорядочно, но чисто.
- Вы долго меня искали? - сказал старик.
- А кто вы? - спросила Франческа, холодея.
- Я тот русский, который изобрел водяное топливо, - сказал старик невозмутимо. - Вас, наверное, послали туда не знаю куда искать то не знаю что, и вы, конечно же, на меня наткнулись. А может быть, кто-то из вас, - и старик лукаво прищурился на Франческу, - даже знал, что меня на самом деле нет, и что все это провокация и дезинформация.
- Погодите-ка, - осенило Штейнмана. - Франческа!.. Ты...
- Мда, - сказала Франческа обычным бесстрастным тоном. - Именно так. Тем хуже для меня, как ты сам понимаешь.
- Тем не менее вы меня нашли, точнее, это я вас нашел, - сказал старик.
Леви Штейнман уселся на пол посреди комнаты и перестал думать, а старик, чтоб его подбодрить, вытащил из-под кучи журналов бутылку водки, наполнил небольшую рюмочку, подал Штейнману и начал свой рассказ.
23
Когда-то до войны я жил в России, и народ, населявший эту территорию, был славен тем, что абсолютно не умел думать о смерти. Все жили как попало. Пилот давал сыну порулить вертолетом, отчего вертолет втыкался в землю. Рабочий выходил на работу пьяным и портил собственным телом стальной прокат. Шофер маршрутного такси не держался за баранку, а бабки, как куры, сигали через дорогу. И не потому так происходило, что они не хотели жить: очень даже хотели, если спросить. И не потому, что не боялись смерти: очень даже боялись, опять же, если задуматься. И задуматься они могли: хитры были многие, умны. Однако не задумывались. Это было какое-то дикое пронзительное легкомыслие.
Я же был физиком, причем к науке относился не как попало, а как следует. Поэтому меня часто посещали философские мысли о человеке, о мире, о космосе и прочих вещах. Я читал. Но не находил ответа на вопрос: почему мы так относимся к себе, к своим детям, к своей стране...
- Погодите, - прервал Штейнман, - и вы относились так же?
- Сложно теперь сказать, - пожал плечами старик. - Я рос в этом, значит, не мог быть совсем отдален... Но это не так уж важно. Важнее, что я был молодой, и я интересовался.
Но это было как хобби, а по профессии я был физик, и такой... - старик прихорошился, усмехнулся, - неплохой. Долго ли коротко ли, вам чего рассказывать, изобрел я вот это самое водяное топливо. Да, да. А вы, наверное, знаете, что на территории того места, где была в то время Россия, а теперь одни слезы да мрак, там нефти было мно-ого. И в то время, когда я жил, во время моей молодости, все, кто владел Россией (в славянских языках власть и владеть - одного корня), имели нефть. Сидели на трубе, иначе говоря. Ну, начиналось, правда, перед войной какое-то движение, чтобы от той трубы отвязаться, да только не успели мы немного. Чутку не успели. И пошла лодка раскачиваться. А так спасла бы мир она, наша Родина, от этого всего, что нагрянуло и продолжает нагребать.
Однако изобрел я еще тогда, когда все сидели на трубе и свистнуть не давали. Вроде как была у нас демократия демократичнее некуда, а на самом деле в том девяносто пятом году никакой не было демократии, а кто сильнее, тот и прав. Труба. И вот в таких условиях я, безумец, изобрел топливо на основе воды, демонстрируя его желающим на жигулях девятой модели. Помнишь, Франческа, жигули-девятку? А "Оку" помнишь?
- Даже "Малюх" помню, - неохотно сказала Франческа.