Выбрать главу

— Нас тоже время поджимает, — вмешался Грэм.

— В самом деле? — Бел переводил взгляд с Грэма на Имоджен. — По какому поводу? Ужин? Танцы? Интрижка?

Имоджен хотелось забиться под норковые шубы и впасть в спячку до конца жизни, но торговец уже направлялся к задней двери, чтобы отпереть вход в гардеробную.

— У нас вечеринка в тогах, — объяснила она.

— Ретро! Как романтично! Здесь, внизу, у нас широкий выбор. Тоги простые мужские, белоснежные, нарядные, трабеи и претексты. Есть даже несколько расшитых. — Бел махнул рукой в сторону кованой железной лестницы. — Ты дорогу знаешь. Только принеси наверх, что требуется, а я проведу через систему.

Бормоча слова благодарности, Имоджен поспешила спуститься по ступенькам. Шаги Грэма эхом отзывались сзади, подчеркивая то обстоятельство, что они остались наедине.

Что она наговорила в Вегасе?

И что скажет теперь? Говори, говори, скажи ему — звучали у нее в голове слова Элиот, которая оказалась не так уж и полезна для прояснения покрытых мраком событий в Вегасе, как надеялась Имоджен. Вместо того чтобы произвести рекогносцировку, она просто предложила Грэму, а не Фарвею, сходить с Имоджен за одеждой.

И вот они вдвоем, а у Имоджен нет слов.

Грэм тоже хранил молчание, но оно объяснялось открывшейся перед ним картиной. То, что работники «До и дальше» называли гардеробной, больше походило на громадный склад с лучшими образцами разных стилей, заботливо расправленных на вешалках. Некоторые эпохи были представлены богаче, чем другие. К 1920-м относился целый ряд платьев из бисера, в то время как 1120-е иллюстрировали всего несколько туник с широкими рукавами, использовавшиеся, вероятно, рекордерами в их экспедициях.

— Вот это гардеробчик. — Грэм присвистнул. — Есть какая-нибудь ленточка, дабы привязать к подножию лестницы, чтобы найти дорогу обратно?

Он шутил. Наверное, это хорошо, правда? А ей надо пошутить в ответ? Может, улыбнуться? А его это не отпугнет? Почему у нее мысли проносятся со скоростью тысячи километров в час, а сама она стоит как парализованная?

Соберись, Маккарти.

— Нет нужды. — Имоджен знала это место вдоль и поперек. — Секция «до нашей эры» вон там.

— Значит, отсюда ты берешь костюмы. Меня это всегда интересовало.

— Корпус тоже пользуется.

Остановившись, Имоджен сняла с вешалки корсет восемнадцатого века из китового уса.

— Знаешь, этими штуками женщины уродовали себе грудную клетку.

— Ужасно. — Грэм сделал большие глаза, и Имоджен только сейчас поняла, что держит в руках.

— Правда?

Пометка для себя: избегать демонстрации предметов нижней женской одежды. Вызывают испуг, как у оленя, попавшего под свет фар. Она повесила корсет на место и пошла дальше, к секции «до нашей эры», которая оказалась меньше отдела «наша эра». Объяснялось это тем, что люди до нашей эры не располагали большим выбором материалов. Растительные краски, льняное волокно, овечья шерсть. Черт побери, некоторые греки предпочитали обходиться вообще без одежды!

И все же здесь было из чего выбирать. Александрия являлась портовым городом, основанным греками в Египте, а это означало, что Фарвей с Элиот могли одеться в разные стили. Сорочью натуру Имоджен тянуло к египетским облачениям — драгоценности, сурьма, золото, но подобное великолепие привлекло бы лишнее внимание. Лучше всего одеться попроще.

— Мужская тога или хитон? — Она сняла оба предмета одежды с вешалок. — Вот в чем вопрос.

Грэм, прищурившись, посмотрел на оба наряда из льна.

— Есть разница?

— Римское или греческое. Там будут римляне, особенно в части города, занятой Цезарем. Фарвей бегло говорит на латыни, поэтому безопаснее прикинуться римлянином, если переводческая техника выйдет из строя.

— Ты сказала Белу, что мы пришли смотреть тоги, — напомнил Грэм.

Имоджен отобрала мужскую тогу для Фарвея и столу без украшений для Элиот. Под вешалками, выстроившись в ряд, стояла кожаная обувь. Изготовленная не так искусно, как ее собственная — прямо из мастерской, — она все же мало чем отличалась от оригиналов.

Одежда: готово

Обувь: готово

Чувство собственного достоинства: почти в порядке, и не благодаря Белу.

Особенно если удастся уйти отсюда, не сморозив какую-нибудь безнадежную глупость.

Однако Грэм и не спешил уходить. Он снял с крючка яркую пурпурную тогу.