— А если я авантюристка какая-нибудь? — ошеломлённо прошептала Маня.
— Э, девочка, того, кто был в разведке морской пехоты, не проведёшь! Я людей по голосу определяю. Налей-ка ещё, лады?
Оказалось, Володя, ослепший от ранения во время войны, окончил два института, всю жизнь работал на каком-то заводе. А теперь преподаёт в техническом колледже.
В воскресенье она сочла нужным познакомить Володю с отцом и матерью. Он принёс бутылку коньяка, торт. Увидев, что представляет собой избранник дочери, родители онемели. Воцарилась могильная тишина.
Тогда Маня собрала немногочисленные пожитки и ушла вместе с Володей.
Через несколько месяцев к его дню рождения успела вышить бисером с полудрагоценными камешками икону святого Владимира. Изумительной красоты.
Один из знакомых Володи, бывший искусствовед, сказал, что можно продать этот шедевр в специальном магазине за несколько тысяч долларов.
Но они не продали.
Дом
Не хотел, ни за что не хотел я сюда приезжать через столько лет. По иногда доходившим слухам, все здесь отвратительно изменилось со времени моей юности.
Заперев за собой дверь комнаты, вышел было в парк. Потом вернулся, надел забытые на тумбочке очки.
Шёл по дорожке мимо обмерших от августовского зноя кустов и деревьев. Все слышней доносился гул голосов с набережной, звуки музыки.
…Московский поезд пришёл вчера в Феодосию с трёхчасовым опозданием. Подъезжая поздно вечером последним автобусом к Коктебелю, издали увидел с высоты холмов полукруг набережной, обозначенной пунктиром фонарей, и с надеждой подумал, что, может быть, всё осталось по-прежнему, как остались эти холмы, ночное зеркало залива. Уже стоя с чемоданчиком в административном корпусе Дома творчества перед конторкой дежурной, оформлявшей мои документы, обратил внимание на объявление: «Администрация за сохранность не сданных в наш сейф денег, драгоценностей и других ценных вещей не отвечает». За услугу нужно было платить посуточно. Вдобавок дежурная таинственно прошептала: «Весь Коктебель поделён между воровскими мафиями — ростовской, симферопольской, феодосийской и местной». После чего выдала пропуск и ключ от комнаты в корпусе, стоящем ближе всех к морю. Ключ как ключ. Подобрать подобный было нетрудно. Но я не стал сдавать в сейф деньги. А драгоценностей не имел отродясь. И всё-таки на душе стало тошно.
И сейчас, когда я вышел через калитку в воротах парка в пёстрое многолюдье набережной, это ощущение усилилось. Оглянулся, чтобы увидеть горы — Карадаг, Сюрю-каю. Но отсюда их не было видно.
Между двумя рядами торговцев текла нескончаемая толпа курортного люда. За парапетом на гальке пляжа, насколько хватало глаз, виднелись сотни, тысячи выжаривающихся на солнце тел.
Над кипящими от купальщиков прибрежными водами взлетали мячи, слышался визг детей, перебивающие друг друга вопли магнитофонных певцов и певиц.
Пожалел о том, что поздно вышел поплавать, что приехал вообще, поддался на уговоры друга.
Приостановился. Закурил.
Спускаться к пляжу, искать себе место в этом лежбище, протискиваться к взбаламученной воде — не таким я представлял себе свидание с морем.
Ничего не оставалось, кроме как влиться в поток людей и направиться к пляжу Дома творчества, куда пускали по пропускам и где заведомо должно было быть посвободнее. Зато там ждала другая напасть — неминуемая встреча со знакомыми писателями, бесконечные пересуды о литературных делах, последних новостях политики.
Шёл в толпе мимо торговцев, продающих поделки из полудрагоценных коктебельских камней, открытки с видами того же Коктебеля, надувных резиновых крокодилов, плавки, панамки, солнцезащитные очки. Тут же дымили мангалы с жарящимися шашлыками.
И наконец увидел возвышающийся над металлической оградой, над вершинами деревьев Дом поэта.
Серый, с деревянной лестницей, ведущей к широкой открытой террасе второго этажа, с высокими венецианскими окнами мастерской, площадкой над мастерской, где когда-то стоял телескоп. Дом, казалось, пребывал вне этого курортного мельтешения, этого торжища, вечный, как холмы и море.
Вспомнилось, как после грохота февральского шторма, когда подхваченные бурей солёные брызги срывались с седых гребней волн, долетали до стёкол, неожиданно грянула солнечная теплынь и тишина.