— Уб…бы… би-и-или?! У-уби-и-или-и!!!
Рыжий видел, как человеческий ребенок выпустил из рук ружье и опустился на оленью шкуру. Тогда пес прополз под топчаном, хотел перепрыгнуть через ружье, но не решился. Второй раз в течение дня он встретился с человеческими орудиями убийства: там, в сарае — с веревкой и ножом, тут с убивающей палкой. После грохота, извергнутого ею, в кухне пахло не только порохом, но и кровью Тороса. Рыжий обошел ружье и виновато посмотрел в невидящие глаза Мишки, потом осторожно лизнул его в нос и вздохнул.
— Ничего, Рыжик, — прошептал Мишка. — Он трусливый. Раньше я не мог понять, почему он так смотрит, а теперь знаю — это он боится. И когда на весах вешает… И Фанеру… И когда ему в глаза смотришь… Поэтому и орет на всех. Теперь я знаю: он трус потому, что все делает не как все.
Мишка опустил глаза, увидел под ногами ружье и вздрогнул, в долю мгновения пережив страшное событие. Тряхнув головой, он перевел взгляд на стену. Загорелое лицо в портрете было испещрено серыми оспинами, а над лохматой бровью чернела дырка.
— Вот! — сказал Мишка и, ухватив ружье за ремни, поднялся. Надо что-то делать. Сейчас Торос вернется, но не один. Пищеблока приведет, Фанеру и других своих. Куда спрятать Рыжего? В доме найдут. Надо где-то в поселке. Где? К Васею!
Мишка повесил ружье, надел шубу и шапку.
— Пойдем, Рыжик.
Пес дошел до порога и попятился. Он не хотел уходить из дома, в котором обрел бесстрашного друга.
— Пойдем, Рыжик. Так надо.
Они выбежали на дорогу, и Мишка прислушался. Далеко на другом конце поселка возник хор человеческих голосов. Мишка постоял. Голоса быстро приближались. Нет, к Васею не успеть, эти уже подходят к его дому. Рыжий тревожно заскулил.
— Поздно! — отчаянно крикнул Мишка. — Идут!
Он повернулся и побежал по дороге, мягко шлепая валенками по серой снежной пыли. Рыжий затрусил рядом. Вскоре слева проползло приземистое строение — гараж. Все, кончился поселок. Где тут спрячешься? Справа синели ледовые завалы пролива Лонга, а слева распахнулась широкая низменность, уходившая к горам, белой цепью стывшим у горизонта. Над горами в темном прозрачном небе мерцали многоцветные звезды, а надо льдами висела сине-фиолетовая мгла.
— Быстрей! — шептал Мишка. — Где же тебя… Уже близко… Беги! Беги сам, в тундру. Там они тебя не поймают.
Мишка остановился, хватая ртом морозный воздух. Пес замер рядом, повернув голову к поселку.
— Беги, Рыжий, беги! — отчаянно закричал Мишка. — Они же убьют!
Но Рыжий приблизился, попятился к его ногам и глухо рыкнул на вал голосов.
— Да иди ты! — Мишка ударил его по спине кулаком, но пес только теснее прижался к нему.
— Ну как же!.. — закричал Мишка и закрутил головой в поисках выхода. Взгляд его поймал палку с красным флажком на конце, одну из путеводных вех, выставляемых каждую зиму вдоль чукотских временных трасс, часто заметаемых могучей пургой. Вот! Мишка прыгнул с дороги, выдернул вешку и, размахнувшись, почти со всей силы ударил Рыжего. Пес взвизгнул и помчался по колее в сторону от поселка.
— П-ппусть з-знает, к-какие людди, — всхлипывая, произнес Мишка: — И-и н-не подходит на р-разные п-приманки…
Он бросил палку, громко и безудержно зарыдал и пошел навстречу толпе. В глухом гаме уже слышались отдельные фразы:
— Пораспущали щенков!
— Жисти нет нормальным людям…
— Давить нада!
— P-родители! Выдрать покрепче разок…
— Яких родителев самих драть…
— Ну! Как раньше — на площадях.
— Шоб невмочно было нашу законность…
— Стойте! — возник сзади голос.
— Кто там пресекает?
— Никита, кажись. Погодь, земели… Точно Никита — секлетарь сельсоветский.
— Стойте! — голос перекрыл шум толпы.
— Чего стоять? Ждать, когда все грудки исстреляют?
— Ты, Никитка, больно прямой. Лучше мотай с поселку.
— Не то изгоним под потребу общества. Ха-ха-ха!
— Аманымку напышем — куда бэжать быдышь?
— Ветерок апрельский учуял? Так имей в виду — все ветры кончаются в лесу. А мы — лес.
— Переизберем, Никешка.
— А пока — назад и тихо, — голос был непреклонен.
Когда шум и гам растаяли за спиной, Рыжий сбавил скорость, перешел на шаг и, наконец, встал, разинув пасть и вывалив парящий язык.
Белые огни поселка светились далеко в глубине синей мглы. Выше, над ними и над всем снежным миром тоже висели огни. От них исходил неумолчный тихий шелест. Они не излучали тревоги, и Рыжий понял, что небесные огни и несомые ими звуки не принадлежат людям. Он принял их, как снега, воздух и ночь — как любую деталь окружавшего живого мира.