Она ничего не сказала по поводу того, что я не воспользовался ножом и вилкой, лежащими рядом с моей тарелкой, она просто стояла и смотрела на меня с каким-то странным выражением. Закончив с яичницей, я встал, подошел к умывальнику, сполоснул руки и губы и вытер их полотенцем, висевшем рядом на крючке.
— Очень вкусно, — одобрительно заметил я.
Что-то в ее взгляде напомнило мне то выражение, с которым она смотрела в погребе на приближающегося к ней бандита. Тот же самый непроницаемый взгляд.
Я невольно подошел к ней и поднял подол платья. Ни на бедрах, ни на покрытом темными волосами лобке не было никаких царапин и синяков. Я опустил подол и заглянул ей в лицо.
— Они сделали тебе больно, Сара? — спросил я. Она молча покачала головой.
— Я рад, что тебе не было больно. Потом я заметил в уголке ее глаз слезы и схватил ее за руку.
— Не плачь, Сара. Я не позволю им снова так поступить с тобой. Если они попытаются, я убью их. Она внезапно обняла меня и прижала к себе, лицом я ощущал тепло ее груди и слышал, как колотится ее сердце. Сара продолжала беззвучно всхлипывать.
Мне было очень спокойно в ее объятиях, и я только и смог сказать:
— Не плачь, Сара. Пожалуйста, не плачь.
Через некоторое время она отпустила меня и, вернувшись к плите, стала подбрасывать в нее дрова. Мне больше нечего было делать в кухне, я повернулся и вышел.
Когда я проходил через столовую и гостиную, в доме стояла тишина. Я открыл дверь и вышел на террасу.
За дорогой началась какая-то возня, это просыпались бандиты. Солнце уже поднялось над дворовыми постройками, его лучи теперь падали во двор. Услышав шум в дальнем конце террасы, я обернулся.
Там было еще темно, и мне удалось разглядеть только тлеющий кончик сигареты и силуэт мужчины, расположившегося в кресле отца, Но я знал, что это не отец, он никогда так рано не курит сигары.
Я ступил со света в тень террасы, и лицо сидящего мужчины стало приобретать очертания, светло-серые глаза внимательно смотрели на меня.
— Доброе утро, сеньор генерал, — вежливо поздоровался я.
— Доброе утро, мой солдат, — тоже вежливо ответил он. Генерал сделал еще одну затяжку и аккуратно положил сигару на край стола.
— Как чувствуешь себя с утра?
— Отлично, — ответил я. — Я рано встал.
— Знаю, слышал, как ты подходил к окну.
— А вы уже тогда не спали? — удивленно спросил я, потому что ничего не слышал.
Он улыбнулся, обнажив мелкие белые зубы.
— Генералы, как и маленькие мальчики, должны вставать вместе с солнцем, чтобы видеть, что им готовит наступающий день.
Я не ответил, а посмотрел через дорогу на лагерь.
— А они еще спят, — сказал я.
В его голосе прозвучали презрительные нотки.
— Крестьяне, что с них возьмешь. Думают только о еде и спокойно спят, зная, что едой их обеспечат. — Генерал снова взял сигару. — Ты уже поел?
— Да, Сара меня накормила. Она плакала. Кончик сигары стал ярко-красным.
— Женщины всегда плачут, — спокойно сказал он. — Это у нее пройдет.
— А я не плачу.
Перед тем, как ответить, генерал посмотрел на меня.
— Конечно, ты ведь мужчина, а у мужчин нет времени лить слезы по тому, что уже сделано.
— А папа плакал. Вчера на кладбище. — При воспоминании об этом комок подкатил у меня к горлу. Лучи солнца, отбрасывающие длинные тени на маленькие могильные холмики позади дома, скрип заржавелой железной калитки, мягкие шлепки сырой земли о гробы, успокаивающие слова католической молитвы, гулким эхом разносящиеся в воздухе... Я сглотнул подступивший комок. — Я тоже плакал.
— Это совсем другое дело, — серьезно ответил генерал. — Даже я плакал. — Он снова отложил сигару, взял меня за руку и притянул к себе. — Но это было вчера, а сегодня мы снова мужчины и у нас нет времени для слез.
Я молча кивнул.
— Ты храбрый парень и напоминаешь мне моих сыновей.
Я молчал.
— Один из них на несколько лет постарше тебя, а другой на год моложе. Еще у меня есть дочка, ей четыре года. — Он улыбнулся и обнял меня. — Они живут в горах.
Поверх моей головы он посмотрел на видневшиеся в отдалении горы.
— Там они в безопасности. — Он снова посмотрел на меня. — Может, ты хочешь на некоторое время поехать к ним? В горах много дел.
— А у меня будет пони? — быстро спросил я. Генерал задумчиво посмотрел на меня.
— Не сейчас, может быть, когда ты немножко подрастешь. Но у тебя будет крепкий ослик.
— И он будет мой, только мой?
— Конечно. Никому не позволено будет ездить на нем, кроме тебя.
— Это было бы очень здорово, и мне это очень нравиться. Но... — Я соскользнул с его колен и посмотрел на него. — А что будет делать папа? У него никого не осталось, кроме меня.
— Думаю, твой отец согласиться, — тихо ответил генерал. — В течение этого года он будет очень занят и не сможет бывать здесь. Он все время будет со мной. Солнце уже добралось и до нашего конца террасы, в воздухе ощущалось дневное тепло. Возле наших ног раздался шорох и поскребывание, как будто кто-то прятался под полом. Я не успел и шевельнуться, как генерал вскочил на ноги, зажав в руке пистолет.
— Кто это? — голос его звучал хрипло.
Снова послышался скрежет, а затем знакомое подвывание. Я спрыгнул с террасы и сунул голову в дырку. Знакомый холодный нос уткнулся мне в лицо, и тут же по нему забегал язык. Сунув руку в дырку, я вытащил из-под террасы своего маленького грязного пса.
— Пьерро! — радостно воскликнул я. — Это Пьерро. Он вернулся!
5
Мануэле поднял руку, делая нам знак остановиться, потом приложил палец к губам. Я сидел на маленьком пони, затаив дыхание, и смотрел на Роберто. Он тоже насторожился.
Роберто был старшим сыном генерала Диабло Рохо, ему было уже почти одиннадцать, и он был на два года старше меня. Мне было около девяти, но я на добрых три дюйма был выше. Он очень завидовал мне, особенно с прошлого года, когда стало ясно, что я расту быстрее него.
Все остальные тихо сидели на своих лошадях и прислушивались. Я тоже напряженно вслушивался, но ничего не слышал, кроме шума листвы.
— Они близко, — прошептал Мануэле. — Надо двигаться тихо.
— Хорошо бы знать, сколько их, — прошептал в ответ Гато Гордо.
Мануэле кивнул. Котяра всегда говорил разумные вещи, он был мыслителем. Возможно, он был им потому, что из-за тучности ему трудно было двигаться, вот он и предпочитал думать.
— Я сейчас это выясню, — сказал Мануэле, соскальзывая с лошади.
— Нет, — быстро ответил Котяра. — Листва сухая, и ее шорох выдаст тебя, они поймут, что мы их поджидаем.
— Как же быть?
Гато Гордо показал наверх.
— Надо двигаться по деревьям, как обезьяны. Им не придет в голову посмотреть наверх.
— Мы слишком тяжелые, — ответил Мануэле. — Под нашим весом ветки могут обломаться, и тогда конец. Котяра посмотрел на Роберто и на меня.
— Но они-то не слишком тяжелые.
— Нет! — шепот Мануэле прозвучал в тишине, словно взрыв. — Генерал убьет нас, если что-нибудь случится с его сыном!
— Тогда это может сделать Дакс, — спокойно ответил Котяра.
Мануэле посмотрел на меня, на его лице читалось сомнение.
— Не знаю, — засмеялся он.
Прежде чем он успел снова открыть рот, я поднял руки, ухватился за ветку, подтянулся и оказался на дереве.
— Я пошел, — сказал я, глядя на них сверху вниз.
Роберто выглядел мрачным и обиженным. Я понимал, что он расстроился потому, что я уходил, а он оставался. Но его отец отдал строгий приказ, и никто не посмел бы его нарушить.
— Только тихо, — предупредил меня Мануэле. — Выясни, сколько их и какое у них оружие, потом возвращайся.
Я кивнул и стал взбираться выше. На высоте примерно пятнадцати футов от земли ветки были уже слишком тонкими, чтобы выдержать мой вес, и я стал перебираться с дерева на дерево.