– Вы мне угрожаете?
– Вы не первый нарушитель, который упал со стены.
Я потрясенно смотрю на мужчину. Его слова звучат безобидно, но взгляд намекает на что-то более зловещее.
Мое разворачивающееся недовольство превращается в настоящий гнев, охвативший меня, и в нем звучит вызов мрачной песни. Пусть это будет угрозой.
– Упал? Или его сопроводил за край высокомерный капитан стены? – бросаю я в ответ.
Я чувствую, как вытягиваются в струнку рядом стоящие стражники, чувствую, как между нами четырьмя повисает напряжение. Но смотрю только на надменного капитана, который поджимает рот. Потрескавшиеся от мороза губы вытягиваются в недовольную оскорбленную линию.
– Безусловно, нет, и подобный истерический припадок лишний раз доказывает, что вам нечего делать там, где нужно сохранять ясность ума.
Истерический припадок? Я ему покажу истерику.
– Мадам, уходите.
Я резко вскидываю голову.
– Нет.
Внезапный конфликт между мной и этим незнакомцем усиливается, и я, упрямствуя, буквально врастаю в землю. Наверное, мне стоило бы уйти, ведь я в любом случае это сделаю, но просто не могу, потому что он приказывает мне, глумится надо мной.
Капитан презрительно фыркает, но этот звук стирается, чванство обрывается на корню из-за того, что прошло слишком много времени.
– Довольно дурить, – пренебрежительно говорит он. – Вы мешаете мне нести службу и отнимаете бесценное время.
Я не указываю на то, что вообще-то это он мне помешал.
– Сделайте одолжение, капитан: возвращайтесь на чрезвычайно важную службу в дозор на вашей стене. Вы загораживаете мне вид, – с фальшивой улыбочкой говорю я.
Он достойный противник – упрямство встретилось с упрямством. Не знаю, я раздражена или испытываю мрачную радость.
Он произносит низким голосом:
– Сейчас же уходите, или я лично вас отсюда выпровожу.
У меня из груди вырывается гадкий смешок, и я, не помня себя, наклоняюсь к капитану.
– Вперед, попробуйте. – В моих глазах горит вызов, я принимаю пыл этой повисшей в воздухе ярости, и хочу, чтобы он дерзнул. Хочу, чтобы попытался меня схватить, попробовал сдвинуть с места. Потому что в это мгновение в моих венах зловеще вопит непостижимое неистовство, а ленты на спине натягиваются.
«Сделай это», – безмолвно скандирую я.
Впервые с той минуты, как сюда подошел этот напыщенный мерзавец, капитан дает слабину. Он проводит взглядом по моему лицу, словно оценивая противника, и вдруг начинает сомневаться, правильное ли оружие он выбрал.
Затем его рука смещается, и я подмечаю это движение, кончики пальцев покалывает. Но, прежде чем его ладонь поднимается хоть на дюйм, капитан осекается и кладет руку на рукоять меча.
Я снова перевожу взгляд на его лицо.
– Так я и думала, – получив доказательство, хвастливо щебечу я.
От злости его лицо покрывается багровыми пятнами.
– Будь вы моей наложницей, я бы выпорол вас прямо на улице.
– Но я не ваша наложница. И мне жаль бедных наложниц, которые вас обслуживают. Надеюсь, вы щедро им платите, – возражаю я и окидываю взглядом его не слишком привлекательную фигуру.
С мгновение капитан будто взвешивает, сойдет ли ему с рук порка, о которой он упомянул. Я представляю, как он пытается меня наказать, выражение его лица, когда он осознает свою ошибку, как только я прижму пальцы к его коже.
Никому не под силу меня остановить. Ни моим стражникам, ни капитану, ни даже Мидасу.
Я могу отказаться от своего плана выжидать и собирать информацию, от плана побега. Вместо попытки выскользнуть из крепкой хватки Мидаса могу дать себе волю и позволить расцвести этому поселившемуся в груди чувству. Могу разрешить золоту течь с моих пальцев и превращать в твердые предметы любую вставшую у меня на пути преграду.
Это внезапное осознание моих истинных способностей кусает, как самый острый птичий клюв. Я никогда не чувствовала себя такой всесильной или, возможно, никогда по-настоящему не осмысливала свои способности, поскольку меня держали в узде страхи и сомнения, направляемые манипуляциями.
Накажи его, шепчет мне на ухо мрачный голос.
Я едва ощущаю, как поднимается моя рука и стягивает левую перчатку. Не ощущаю, когда ленты начинают струиться по ногам, будто змеи, готовые нанести удар.
Уголки моих губ приподнимаются в легкой непривычной улыбке, и это все, что я могу чувствовать. Это и гулкий призыв тьмы, скрежещущий по черепу.
Я поднимаю руку и целенаправленно показываю оголившимся пальцем. Кровь струится по венам, угол обзора сужается. У меня нет времени останавливаться и размышлять, задумываться, какого черта я творю, потому что эта проклятая богами тьма впорхнула в меня, и больше я ничего не чувствую.