Выбрать главу

— Какое бы ни было безвыходное положение, а спасение всегда нужно искать.

— Верно, нужно искать.

— Так вот, мы поговорили между собой и решили: не житьё нам здесь.

— Решили ехать вслед за теми, которые подались за море.

— На берега Еи?

— Туда.

— Помоги нам, Гордей, и теперь. Удружи какой-нибудь парусник.

— А может быть, взялись бы все вместе и здесь повернули бы к лучшему?

— Дай бог, как говорят, нашему телёнку волка съесть, — вздохнув, произнёс Тымыш. — Если бы у телёнка были хоть маленькие рожки, он тогда, может быть, хотя бы раз, да боднул. А то только мекает.

Головатый помрачнел. Низко опустил голову.

— Так как же, Гордей, поможешь? — снова спросил Тымыш.

— Вместе с семейством собираешься? — поднял Гордей голову.

— Всей семьёй, — ответил тихо Тесля.

— А может быть, подумаем?..

— Думалось, да к этому и додумалось, — в сердцах проговорил Тымыш. — Дальше некуда. Только за море…

— Хорошо. Баркасы сейчас на причале. Пойдут с вами в море, будто рыбачить. Пойдут… — сказал с горечью Гордей и опять опустил низко голову.

…Утром первого майского дня на два больших баркаса сносили пожитки, харчи, мелкий инвентарь и домашнюю живность двадцати семейств.

Утро выдалось тихое. Море было спокойное. Только у берега тоскливо плескались мелкие волны.

Над баркасами выпукло натянулись тугие паруса. Оба судна слегка покачивались, словно напоминали — пора отправляться.

Пора!

— Ой, люди добрые! — взлетело вдруг над людским гомоном, над плеском волн. — Да как же это так! Надо же взять с собой нашей, родной, хотя бы на память!..

Кладкой на берег сбежала Тымышева Устя, упала на колени и начала сгребать землю пригоршнями и насыпать её в сумку. Вслед за Устей сбежали женщины, мужчины, старшие дети. Возвращаясь на судна, они несли землю, как драгоценную ношу, в узелках, мисках, а то и просто зажатую крепко в ладонях.

Баркасы отплывали медленно, будто с неохотой. И те, кто отплывал, и те, кто стоял на берегу, были хмурые, печальные.

— Поплыли на чужбину…

— На неведомые земли…

— Как сироты…

— Как изгнанники…

— Господа хоть куда погонят…

— Ходи здесь, по родной, и тоже бойся…

— Поймают, посчитают рёбра…

— Продадут, как продавал Балыга…

— Уже дважды наведывались в его избу; нет и не было…

— Сегодня, говорят, появился. Если допустит, можешь поцеловаться…

— Пусть его черти целуют…

— Спросить бы его, сукиного сына…

— Да, спросить бы…

— Слово за тобой, Гордей!..

— Веди!..

К Головатому подошли Хрыстя и Оверко. Гордей понимал, что им нужно от него. Хрыстя опять начала о том же, когда, мол, в дорогу… Оверко тоже такого же мнения: "Пора начать высекать искры".

Головатый согласился с ними, но не сказал, когда именно собираться в дорогу.

"Да, узелок затянулся туго, — подумал Гордей, — вяжется одно к одному. Нужно напугать здешних кровоними, а то они слишком осмелели, распоясались. Потом помочь Шагрию… Жаль вот, крепость ещё не достроена, Последние три пушки установили на валу, а как они будут стрелять — не проверено… А работных людей надо направлять в ближние и далёкие хутора, уберечь от возможной напасти. Ведь, разыскивая помещика Синька, сюда скоро прибудут каратели. Но в первую очередь нужно поговорить с Балыгой…"

— Сколько человек у нас при оружии? — спросил Гордей тихо Хрыстю и Оверку.

— Одиннадцать, — ответила Хрыстя.

— Если нужно, соберём больше, — заверил Оверко.

— Соберите всех около канцелярии и следите за алешковцами, — сказал Гордей.

Работные и рыбаки толпились во дворе избы-канцелярии. К Балыге Головатый пошёл один.

Полковник, строитель и пушкарь сидели за столом, о чём-то разговаривали. Балыга по привычке ковырял шилом в своей трубке. В стороне за отдельным столом сидел писарь, перелистывая бумаги. Увидев вошедшего Гордея, все сразу насторожились.

— Имею честь, господин полковник, — проговорил Головатый, не приветствуя, не кланяясь, явно насмешливо, — имею честь сообщить тебе, что все проданные тобою и господином судьёй люди освобождены от аркана и живы-здоровы. А теперь попрошу выдать всем, кто сейчас здесь строит, охранные ярлыки. — Помолчав немного, Гордей закончил требовательно: — Вписать каждому, что он строитель Кальмиусской крепости.

Булыга замер, лицо его побелело. Затем медленно, опираясь руками о стол, начал подниматься.

— Что?! — гаркнул вдруг во всё горло. — А такого ярлыка не хочешь! — и выхватил из-за пояса пистолет.

— Не поднимай, — предостерёг Головатый, — знай, я промаха не даю. — И он тоже выхватил из-за пояса пистолет.

— Да? — Балыга рывком вскинул оружие, и в это время прогремел выстрел Гордея.

Балыга вскрикнул и тоже выстрелил. В окне зазвенело разбитое пулей стекло. Дымки, клубясь, смешались и медленно сизыми прядями поплыли к выбитому окну.

Полковник внезапно побледнел, медленно осел и закрыл глаза.

— Царапнуло, — осмотрев повисшую над столом руку Балыги, сказал пушкарь Груша.

— А вы что же, увальни, без оружия? — процедил Балыга. — Не можете его…

Маслий опустил глаза. Груша нащупал рукою свой пистолет, но из-за пояса не вытащил.

На пороге появилась Хрыстя, за нею в сенях и во дворе толпились люди, слышался тревожный гомон.

Головатый приблизился к столу.

— Там, в сундуке, — вздохнул тяжело полковник и показал глазами на писаря.

Олесько стал вытаскивать и складывать перед собою на столе небольшие, с ладонь, дублёные кожаные ярлыки с оттиском двуглавого орла.

Около тридцати верховых собрались у крепостной вышки: проверяли ещё раз своё снаряжение, переговаривались и ждали Головатого.

Гордей в сопровождений строителя Маслия осматривал крепостной вал и пушки, из которых сегодня утром стреляли в цель. Бьют хорошо, далеко. Ядра долетают до левого берега реки и до озера Домахи.

Маслия удивляла невозмутимость Головатого. В эти последние минуты своего пребывания здесь Гордей, по его мнению, должен быть взволнованным, торжественным или, по крайней мере, хотя бы довольным. Ведь из руин возведена цитадель. Возведена для защиты людей. И кто-кто, а уж Головатый хорошо приложил здесь свои руки. Но Гордей был молчалив, даже, кажется, чем-то удручён. Он равнодушно пропустил мимо ушей напоминание Маслия о его ловкости во время стычки с Балыгой. Равнодушно воспринял известие, что почти все работные люди получили охранные ярлыки. Не удивило его и сообщение, что полковником и судьёй Кальмиусской паланки будут не Балыга и Сторожук, а другие. И что вновь назначенные уже в дороге, добираются сюда с большим отрядом алешковцев.

Правда, последнее известие, кажется, заинтересовало Головатого. Он даже спросил: составлен ли реестр казаков паланки? Но Маслию это не было известно. А Гордей уже знал: тайну ему открыл Олесько. В новый реестр пойдут алешковцы и бывшие знатные казаки, которые сейчас живут на Слобожанщине. Гордей понимал — надеяться, что новые хозяева приблизят к себе бедноту, дадут ей надёжную защиту, бесполезно. Ему в последнее время всё чаще вспоминались слова мудрого, прозорливого летописца Якова Щербины, сказанные им на прощанье Гордею: "Приближённые царя — дворяне — входит в силу, богатеют. У них привилегии на землю и людей. Так что всякие господа, значительные войсковые, помещики укореняются и в нашем крае. И ничего не поделаешь. За них царь и бог. Ты, Гордей, лелеешь надежду улучшить судьбу бедноты. Хочешь усовестить богатого, чтобы он подвинулся, дал место бедному. Тревожишь свою душу… — Говоря эти слова, Щербина грустно усмехался. А когда уже прощались, заявил: — Надежду, друже, лелей, не утрачивай. Да только я так думаю, аркан, накинутый на шею, голыми руками не разорвать. Нужно чем-то поострее. А чем? И кто разорвёт?.."

Когда Гордей и Маслий перешли на южную сторону вала, перед их глазами затрепетало посеребрённое солнцем бурное море. Разбушевавшиеся белопенные волны катились на берег, с рёвом били в широкие помосты пристани.