— Как вы здесь оказались? — спросил почти сердито и опять посмотрел на часы. — Кто вас пропустил?
— Я вошла через восьмой служебный вход… Когда-то я помогала строить этот комбинат, знаю его план…
— Что вы хотите? Быстрее!
— Вчера к вам привезли Андрея-Дю…
— Идемте, расскажете по дороге.
Они остановились у дверей служебного гардероба, и минуту спустя Мори-Дю вышел в розовом халате нараспашку:
— Так, я вас слушаю… Идемте.
— Вчера к вам привезли Андрея-Дю…
— Возможно… У меня вчера был выходной. Что вы хотите?
— Я хотела спросить, как он себя чувствует…
— Разве вам не сообщили по централизованной системе информации?
— Понимаете ли… Я хотела предложить свои услуги. По профессии я медработник… Я обязана его спасти.
— Уважаемая…
— Стелла-Дю.
— Уважаемая Стелла-Дю, неужели вы думаете, что такая клиника, как наша «Виктория», не имеет всего необходимого для оказания медицинской помощи…
— Простите, но поймите меня правильно…
— Не волнуйтесь, я не могу понять вас неправильно. А кто такой Андрей-Дю?
— Он… Он — сын моих друзей на Земле…
— Прилетел вместе с вами?
— Нет… Десять лет назад… Он еще совсем ребенок…
«Десять лет тому назад… Значит, этот Андрей-Дю — один из трехсот. Непораженный, чистый биологический материал… Пришел его черед исчезнуть, черед собою продолжить жизнь Дюлии…»
Они вышли из лифта на третьем этаже, напротив центрального манипуляционного зала.
— У нас имеется все необходимое для того, чтобы помочь вашему Андрею-Дю. Если вообще ему можно как-то помочь…
— Андрей! — в отчаянии вскрикнула женщина и бросилась к прозрачным дверям. За ними виднелась медицинская кровать, и на ней очертания человеческого тела под легкой тканью, рядом — аппараты искусственного дыхания и системы переливания крови. — Андрей! Это он…
Мори-Дю едва успел схватить женщину за руку.
— Туда нельзя!
— Он еще жив? Или уже… — Женщина замолчала, сдерживая рыдания.
— Я обещаю вам, — громко заговорил Мори-Дю, — сделать все возможное. А сейчас вы немедленно уйдете!
— Позвольте мне подойти к нему.
— Нет! — ответил Мори, продолжая крепко держать, ее. — Нет! Вы в таком состоянии…
Мори-Дю подвел женщину к лифту.
— Надеюсь, вы сами найдете выход… Восьмой служебный там, где входили.
Двери лифта закрылись за Стеллой-Дю, и Мори облегченно вздохнул. Он вошел в манипуляционный зал и сразу увидел возле центрального пульта Кларка и Патреса.
— Вы, как всегда, очень пунктуальны, Мори-Дю, — сказал Кларк.
Мори взглянул на часы — он и вправду вошел с точностью до секунды.
Кларк-Дю — по обыкновению возбужденный от реминиса — быстро подошел к нему. Взяв Мори-Дю под руку, торопливо заговорил:
— Вот ваш сегодняшний больной… — и многозначительно, улыбнулся. — Необходимо обследовать гемоциркуляцию в малом круге, функцию ренальных митохондрий в условиях хронической гипоксии… Ну и, как обычно, желательно продержать его как можно дольше… Собственно, вам все известно, уважаемый Мори-Дю. Не вам все это рассказывать… Там, в индивидуальном блоке, все записано… Желаю всего наилучшего.
Мори подошел к столу, над которым склонился, вчитываясь в бумаги, Патрес-Дю,
— Привет!
— О, Мори-Дю, у нас сегодня любопытный больной…
Мори сел на мягкий стульчик; он не слушал Патреса, думая о своем: «Николиан-Дю готовит для Сандро тяжкое испытание. Если он окажется на высоте, значит, я воспитал из него настоящего дюлийца и… Сандро-Дю станет нашим героем».
Из дневника Сандро Новака
«Феррос, даже если нам с тобой и не суждено вернуться на Землю, наши записи прольют свет правды. Но чтобы застраховаться от трагической случайности — если наши записи попадут в руки дюлийцев, — нужно воспользоваться кодом, известным только нам. Скажем: нетрудно сделать, чтобы все записанное сразу же стиралось из электронной памяти, если предварительно не нажать на клавишу «реет». Мне кажется, следует «засекретить» именно эту клавишу, так как в записных устройствах любой конструкции она не используется для воспроизведения записанного. Абсолютно все, что мы узнаем здесь, необходимо фиксировать. И если погибнет кто-либо из нас, второй сохранит его записи. А нас обоих подстрахуют другие. Но, думаю, не следует распространяться о записях и особенно о коде перед каждым из трехсот. Приходится допускать мысль, как это ни оскорбительно, о возможности предательства. На самом себе убедился, что нет наркотика сильнее и коварнее реминиса. Боюсь его ужасно. У меня нет ни малейшего сомнения — Николиан и его сообщники «нафаршировали» реминисом первых переселенцев вполне сознательно…»