— Эту мадам Корелл, которую ты считаешь причастной к делу Банброков, — ее месяца два назад ограбили на восемьсот долларов. Слыхал?
Я не слыхал.
— Кроме денег что-нибудь отняли? — спросил я.
— Нет.
— Ты этому веришь?
Он ухмыльнулся.
— В том-то и дело. Грабителя мы не поймали. С женщинами, которые теряют вещи таким образом, в особенности деньги, никогда не известно, их ли ограбили или они сами зажилили. — Он еще покадил на меня отравляющим газом и добавил: — Хотя могли и ограбить. Так какой у тебя план?
— Давай зайдем в агентство, посмотрим, не поступило ли чего-нибудь новенького. Потом я хочу еще раз поговорить с женой Банброка. Может быть, она нам что-нибудь расскажет о покойнице.
В агентстве я получил донесения об остальных иногородних знакомых Банброков. Никто из них, по-видимому, не знал, где находятся сестры. Мы с Редди поднялись к Си-Клиффу — к дому Банброка.
Его жена уже знала о смерти миссис Корелл: ей позвонил Банброк, и она прочла газеты. Она сказала нам, что не представляет себе, почему миссис Корелл покончила с собой. И не видит никакой связи между этим самоубийством и исчезновением падчериц.
— Две или три недели назад, когда я виделась с ней в последний раз, она была не менее довольна и счастлива, чем обычно, — сказала миссис Банброк. — Конечно, недовольство жизнью было вообще ей свойственно, но не до такой степени, чтобы сделать нечто подобное.
— Не знаете, были у нее трения с мужем?
— Нет. Насколько я знаю, они были счастливы, хотя… — Она запнулась. В ее черных глазах мелькнуло смущение, нерешительность.
— Хотя? — повторил я.
— Если я вам не скажу, вы решите, что я скрытничаю. — Она покраснела, и в смешке ее было больше нервозности, чем веселья. — Это не имеет никакого значения, но я всегда немного ревновала к Ирме. Она и мой муж были… словом, все думали, что они поженятся. Это происходило незадолго до нашей свадьбы. Я, конечно, не показывала вида и, надо сказать, сама считаю это глупостью, но у меня всегда было подозрение, что Ирма вышла за Стюарта скорее в пику нам, чем по какой-либо иной причине, и что она по-прежнему неравнодушна к Альфреду… к мистеру Банброку.
— Это подозрение чем-нибудь подкреплялось?
— Нет, ничем, в самом деле! Да я и сама в это не верила. Какое-то смутное чувство. Женская зловредность, наверное, ничего больше.
От Банброков мы с Патом вышли под вечер. Прежде чем отправиться домой, я позвонил Старику — начальнику сан-францисского отделения агентства, то есть моему начальнику, — и попросил, чтобы кто-нибудь из агентов занялся прошлым Ирмы Корелл.
Перед сном я заглянул в утренние газеты, благо они появляются у нас, как только сядет солнце. Они подробно освещали наше дело. Изложены были все подробности, кроме тех, которые относились к Кореллам, даны фотографии, высказаны обычные догадки и прочий вздор.
Утром я отправился по тем адресам, где еще не успел поговорить со знакомыми исчезнувших девушек. Кое-кого застал — и не услышал ничего интересного. Потом позвонил в агентство — нет ли там новостей. Новости были.
— Нам только что звонили от шерифа в Мартинесе, — сказал мне Старик. — Дня два назад виноградарь-итальянец недалеко от Ноб-Вэлли подобрал обгорелый снимок женщины, а сегодня, когда увидел фотографии в газетах, признал в ней Рут Банброк. Съездите туда? Итальянец и заместитель шерифа ждут вас у начальника полиции Ноб-Вэлли.
— Еду, — сказал я.
Четыре минуты, остававшиеся до отплытия парома, я потратил на то, чтобы дозвониться с пристани до Пата Редди, — но безуспешно.
Ноб-Вэлли — городок с населением менее тысячи жителей, унылый грязный городок в округе Контра Коста. Местный поезд Сан-Франциско — Сакраменто доставил меня туда в середине дня.
Я немного знал начальника полиции, Тома Орта. В кабинете у него я застал еще двоих. Орт нас познакомил. Абнер Пейджет, нескладный человек лет сорока, с худым лицом, слегка отвисшим подбородком и светлыми умными глазами, был заместителем шерифа. Джио Керегино, виноградарь-итальянец, маленький, смуглый, как орех, с добрыми карими глазами и черными усами, беспрерывно улыбался, показывая крепкие желтые зубы.
Пейджет протянул мне фотографию. Обгорелый кусочек размером в полудолларовую монету — остаток сгоревшего снимка. На нем — лицо Рут Банброк. Это не вызывало сомнений. Выражение было какое-то возбужденное, почти пьяное, и глаза — больше, чем на всех виденных прежде фотографиях. Но лицо — ее.
— Говорит, что нашел это позавчера, — сухо объяснил Пейджет, кивнув на итальянца. — Он шел по дороге, недалеко от своей фермы, и ветер пригнал бумажку к его ногам. Поднял, говорит, и сунул в карман, — просто так, я думаю. — Он помолчал и задумчиво посмотрел на итальянца. Тот энергично закивал. — Словом, — продолжал заместитель шерифа, — сегодня утром он приехал в город и увидел фотографии в сан-францисских газетах. Тогда он пришел к Тому и рассказал про это. Мы с Томом подумали, что лучше всего позвонить вам в агентство, в газетах писали, что вы этим занимаетесь.
Я посмотрел на итальянца. Пейджет, догадавшись о моих мыслях, объяснил:
— Керегино живет в той стороне. У него на холме виноградник. Он здесь лет пять или шесть и пока вроде никого не убил.
— Помните место, где вы нашли карточку? — спросил я итальянца.
Улыбка под усами стала еще шире, и он кивнул.
— Конечно, помню.
— Поехали туда? — предложил я заместителю шерифа.
— Давайте. Ты с нами, Том?
Полицейский сказал, что не может. У него дело в городе.
Керегино и я вышли вместе с Пейджетом и влезли в его пыльный «Форд».
Примерно час ехали по проселку, косо поднимавшемуся по склону горы Маунт-Диабло. Затем по команде итальянца свернули с этого проселка на другой, еще более пыльный и ухабистый. Километра полтора по нему.
— Вот место, — сказал Керегино.
Мы вылезли на прогалине. Деревья и кустарник, стеснившие дорогу, здесь отступали метров на семь по обе стороны, образуя пыльную круглую прогалину.
— Примерно здесь, — сказал итальянец. — По-моему, где пень. Но что между этим поворотом и тем, сзади, — наверняка.
Пейджет был сельский человек. Я — нет. Я ждал его хода.
Стоя между итальянцем и мной, он медленно оглядывал прогалину. Но вот его светлые глаза блеснули. Он пошел мимо «Форда» к дальней стороне прогалины. Мы с Керегино двинулись следом.
Перед кустарником на краю прогалины тощий заместитель остановился и, что-то ворча, уперся взглядом в землю. Я увидел следы автомобильных колес. Здесь разворачивалась машина.
Пейджет углубился в лес. Итальянец шел за ним вплотную. Я был замыкающим. Пейджет шел по какому-то следу. Я его не различал — то ли потому, что они застили, то ли потому, что следопыт из меня никакой. Мы ушли довольно далеко.
Пейджет остановился. Итальянец остановился.
Пейджет сказал: «Ага», — словно нашел нечто ожидаемое.
Итальянец что-то пробормотал, помянул Божию Матерь. Примяв куст, я подошел к ним — посмотреть, что они увидели. И тоже увидел.
Под деревом на боку, с подтянутыми к груди коленями, лежала мертвая девушка. Зрелище было не из приятных. Ее поклевали птицы.
Табачного цвета пальто прикрывало ее лишь частично. Я понял, что это Рут Банброк, еще до того, как перевернул ее и посмотрел на ту сторону лица, которую земля спасла от птиц.
Пока я осматривал девушку, Керегино стоял и наблюдал за мной. Лицо у него было скорбное, но спокойное. Заместитель шерифа почти не заинтересовался телом. Он бродил среди кустов, разглядывал землю. Вернулся он, когда я закончил осмотр.
— Убита одним выстрелом, — сказал я ему, — в правый висок. Перед тем, я думаю, была борьба. На руке — той, что была под телом, — следы. При ней ничего нет — ни украшений, ни денег, ничего.
— Сходится, — ответил Пейджет. — На прогалине из машины вылезли две женщины и пришли сюда. Может, и три женщины — если две несли эту. Не разобрал, сколько их вернулось. Одна из них — больше этой. Здесь была возня. Пистолет нашли?