Выбрать главу

В 1932 отец получает второе высшее образование – инженера технолога-химика в городе Новочеркасске. В то время дипломированных инженеров было очень мало. Пожалуй, их в стране было тогда меньше, чем теперь докторов наук. Я очень скучал по папе во время его отсутствия. Почему-то запомнилось гуляние в Городском саду. Мы сидели в северо-западной части сада, наверху, около Красноармейской улицы. Там тогда находился небольшой пивной заводик, и я до сих пор помню приятный запах солода. Издалека, со стороны вокзала, слышался гудок паровоза. Я спросил – где папа. И мне показали рукой – где-то там.

1933 год был для нашей семьи тяжелым. Маме сделали операцию по удалению косточек на больших пальцах ног, и она лежала в деревянных колодках, а папа – папу судили. Главный бухгалтер завода, я даже помню его фамилию – Слюсарев, по поддельным документам вывозил и продавал продукцию завода, а деньги клал в карман. Процесс был показательным, а это значит и очень строгим, и Слюсарева приговорили к расстрелу. Это была в то время обычная мера наказания, и Слюсарева, в конце концов, расстреляли. Судьба папы висела на волоске – причастен ли он или просто проявил халатность? Слюсарев, уже понимая, что ему грозит, на вопрос судьи о роли отца в его махинациях, четко и ясно заявил, что Штеренберг ничего не знал, они даже ни разу не сидели вместе в ресторане. Это папу спасло. Я запомнил, что адвокатом одного из подсудимых, который был почему-то заинтересован в обвинительном приговоре отца, был Зозуля, живший неподалеку от нас, на Донской улице. Сын Зозули, Ян, впоследствии учился с Нонной на одном курсе в Мединституте, и на традиционных юбилейных встречах мы явно симпатизировали друг другу. Сейчас Яна уже нет.

Почему-то у меня не сохранились в памяти какие-либо яркие события, связанные с папой. Может быть, ничего яркого действительно не было, а может быть, это просто дефект моей памяти. Однако почти семнадцать лет, что я прожил рядом с отцом, я всегда ощущал его как самого близкого, самого надежного человека на свете. Это был мягкий и добрый, по крайней мере, для своих, человек. Не очень сильный, иногда отягощенный своей национальной "неполноценностью”. В последнем я с сожалением и болью убедился в самые тяжелые годы его жизни – годы войны, годы работы в эвакогоспитале в 19411943 годах. Но сейчас мне хочется попытаться воспроизвести несколько сидящих в моей памяти дорогих мне картинок:

революционные праздники, я на плечах у папы, проходим с колонной демонстрантов по Садовой улице. У памятника Ленина, возле входа в Городской парк, трибуна. Знамена, цветы, банты, лозунги, люди улыбаются, я горд и счастлив – я со своим папой;

середина дня, я с ребятами очень занят – гоняем по Канкрынской в футбол, “чилику” или что-либо еще. Движется со стороны Большого проспекта невысокого роста человек – это мой папа идет домой обедать. Я с радостью бросаюсь к нему, мы обнимаемся, и я тут же возвращаюсь к своим важным делам – к играм я всегда относился очень серьезно;

вечер, папа приходит с работы. Почему-то на ужин ему всегда подают красивый ароматный красный борщ. Он его крепко перчит, поворачивается к буфету – и буфет, и обеденный стол стоят в первой комнате, которая называлась столовой – достает графинчик, наливает полную граненую стопку водки и с удовольствием выпивает. Не больше, но и не меньше – так каждый день. Мама мне говорила, что никогда не видела папу пьяным, хотя выпить он мог много;

наш госпиталь в пути – двигаемся либо с запада на восток, либо в обратном направлении. Папа с медицинским персоналом проводит занятия по фармакологии (или фармакопии?). Безо всякой подготовки, в отсутствие каких либо учебников он по памяти называет десятки-сотни лекарств и их содержимое в процентах. Для меня это было удивительным. Кстати, я не помню случая, чтобы он практически мгновенно не разгадал бы какую-либо шараду, ребус и т. п.;

сентябрь 1942. После многих приключений, связанных с выходом из окружения (вернее, из полуокружения) через предгорья Чечни, не зная, где находятся мама и Инна, мы с папой оказываемся в Баку. Госпиталь должен переплыть через Каспий и развернуться где-то в Средней Азии. А я, решив, что наступило самое подходящее время реализовать свою детскую мечту – стать моряком, вопреки возражениям и уговорам отца, подаю документы в Бакинскую Военно-Морскую спецшколу. В один и тот же день должны были состояться два события: отплытие госпиталя и мой приход с вещами в спецшколу. Папа пошел меня провожать, в руках у меня только маленький коричневый чемоданчик. Мы подходим к воротам школы. Остановились. Я посмотрел папе в глаза и. – с размаху бросаю на землю свой чемоданчик. Мы отплываем в Среднюю Азию.