В этот момент открылась дверь подсобного помещения. Женщина лет пятидесяти, с русыми кудрявыми волосами и приветливым лицом, воскликнула:
— Здравствуйте, доктор!
— Здравствуйте, госпожа Отле!
— На понедельник двадцать восьмого, — сказала продавщица хозяйке. — Все в порядке.
— У вашей дочери будет прекрасный торт, — улыбнулась госпожа Отле покупательнице.
Павлине стало дурно, и ей пришлось вцепиться в прилавок. Продавщица, заметив, что она вот-вот упадет, поддержала ее за локоть:
— Господи, что с вами?
— Ничего страшного, — еле слышно ответила потрясенная Павлина.
Она вышла из кондитерской и несколько минут стояла на улице. Дата, день, год, свечи — все это вихрем проносилось у нее в голове.
В понедельник двадцать восьмого апреля эта девочка будет праздновать семнадцать лет. Девочка, родившаяся в тот же день и год, что и Андриана. Семнадцать желтых свечей, потому что розовые — это как-то по-детски, а девочка в семнадцать лет уже не девочка.
Продавщица, покупательница и госпожа Отле заинтригованно смотрели на Павлину сквозь стеклянную дверь, время от времени обмениваясь сочувственными взглядами и замечаниями.
Павлине стало стыдно. Она очень медленно пошла вверх по улице Сен-Леже. На нее навалилась неимоверная усталость. Дойдя до пересечения с улицей Этьенн-Димон, она обернулась. В эту минуту седовласая дама вышла из кондитерской, пересекла площадь и быстрым шагом направилась к улице Шодроннье. Павлина замешкалась и чуть было не потеряла ее из виду, а затем, словно ее кто-то подтолкнул, пошла за ней. Дама шла вверх по улице бодрым, почти солдатским шагом. Павлина подождала, пока она поравняется с Музеем истории и искусств, и пошла следом, приноравливаясь к ее темпу. Усталости как не бывало. Продавщица назвала даму госпожой Перрен, а хозяйка магазина — доктором.
«Надо будет поискать в телефонном справочнике», — подумала Павлина.
Госпожа Перрен дошла почти до конца улицы Шарль-Галлан, потом вдруг резко повернула налево, на улицу Мон-де-Сион. Павлина ускорила шаг и нашла ее взглядом в тот момент, когда та сворачивала за угол улицы Стурм. Под светофором на бульваре де Транше Павлина догнала ее и, чтобы не выдать волнения, с озабоченным лицом принялась рыться в своей сумке. В ту же секунду вспыхнул зеленый свет. Дама с седыми волосами пересекла бульвар и вошла в парадный подъезд возвышавшегося над площадью красивого дома: шоссе Маланю, дом номер 2.
Подойдя к дому, Павлина снова начала копаться в сумке, не сводя глаз с парадного, подождала несколько минут и, поскольку из дома так никто и не вышел, усталой походкой направилась к Бур-де-Фур.
Перрены занимали три столбца в телефонном справочнике, но только одна семья жила на шоссе Маланю, 2: Жан-Марк и Изабель, оба врачи-стоматологи.
«Добропорядочная семья, — пришло в голову Павлине. — Родители празднуют день рожденья дочери. Что может быть банальнее? Ей исполняется семнадцать лет. Если бы мы жили на Спетсесе с Арисом, мы в такой день, может быть, даже бранили бы за что-нибудь Андриану. Это естественно: у нас есть дочь, ей семнадцать лет, мы ее браним. Куда проще? Конечно, если в твоей жизни нет больше мужчины, потому что он убил себя, и нет больше ребенка, потому что ты его отдала в чужие руки, тебе кажется, что ты никогда бы никого из них не бранила. Что мы все время обнимались бы и говорили друг другу только нежные слова».
Около десяти часов в ее дверь постучала Шриссула. Ей с Мирто захотелось пригласить ее в «Кав-Валезан». Расположенный на другой стороне бульвара ресторан славился своим фирменным блюдом — запеченной с сыром картошкой. Павлина насмешливо спросила:
— Вы хотите растолстеть еще больше?
— Павлиночка, уже пять минут, как я вышла в отставку и больше любовью не занимаюсь, — отшутилась Шриссула, как всегда, когда речь шла о ее весе. — Мне, знаешь ли, уже шестьдесят пять лет! Фу-у-у-у!
Истинное значение этого звука было известно только ей одной: она умела посмеяться над собой при случае, даже если остальные не были в настроении к ней присоединиться. За пять лет пребывания в Женеве она поправилась на десять килограммов, но это нисколько не мешало ее интимной жизни.
— Он любит меня такой, какая я есть, — защищалась Шриссула всякий раз, когда Мирто или Павлина начинали ей пенять, что она много ест. Ее сестра, тоже прибавившая в весе, уже дала мужчинам от ворот поворот.
— Ну, тогда пошли толстеть! — воскликнула Павлина.
За столом Павлина сомневалась, стоит ли рассказывать сестрам о своей слежке за седовласой женщиной. Однако все же рассказала. В конце концов, а что такого произошло? Ничего особенного, просто совпадение. Сколько детей родилось на свет двадцать восьмого апреля 1958 года? Тысяча? Две? Десять тысяч? Может быть, миллион? И что из этого?
— Ты понапрасну терзаешь себя, — сказала ей Шриссула.
— Почему бы ей себя не терзать? — возразила Мирто. — Это ее жизнь!
— Это не жизнь, а прошлое, — настаивала ее сестра. — Она должна перевернуть страницу.
— Но прошлое — это и есть жизнь.
— Да ты еще смеешь философствовать! — воскликнула Шриссула.
— Ничего я не философствую, я просто знаю. Мы — это наши воспоминания. Твой муж Яннис, твой второй муж Павлос, футболист Лефтерис, с которым ты занималась любовью на овощах в подсобке, — это все твои воспоминания. А завтра ты наверняка будешь вспоминать своего профессора.
— Почему это я буду его вспоминать?
— Потому что он с тобой так кувыркается, что ему недолго жить осталось.
Сестры заразительно расхохотались.
— Это все ты, моя Шриссула. Это твоя жизнь. Это то, что не забывается. А для Павлины жизнь — это Арис и Андриана. Правда, моя Павлина? Павлиночка? Ты с нами?
— Простите? — с трудом вернулась к действительности Павлина.
Она улыбалась сестрам, думая о том, как может выглядеть девушка, которой через четыре дня исполнится семнадцать лет.
— Вот почему, — продолжала Мирто, — Павлина думает о своей Андриане. И однажды сможет перевернуть страницу.
— Плати по счету и уходим, — сказала Шриссула сестре. — Я объелась.
Они молча пересекли бульвар. В лифте Шриссула спросила Павлину:
— Хочешь, я с тобой побуду?
— Неплохо бы было…
Пятница, двадцать пятое апреля 1975 года
В три часа дня Павлина под предлогом заказа на переделку от госпожи Юг вышла из ателье и медленным шагом направилась вверх по бульвару Карл-Вогт. Она миновала проспект дю Майль, добрела до кинотеатра «Ле Пари», а там вдруг прибавила скорости, пересекла площадь Цирка и поднялась по улице Трей. Дойдя до площади Бур-де-Фур, резко остановилась.
«Я должна забыть об этих глупостях раз и навсегда», — сказала она самой себе.
История с днем рождения просто нелепа. Что за глупость эта слежка! Если это откроется, ее лишат вида на жительство и выдворят из страны. И куда ей деваться в таком случае?
Однако эти уговоры ничего не дали. Павлина, не торопясь, пошла вверх по улице Шарль-Галлан, достигла улицы дю Мон-де-Сион, пересекла бульвар и увидела кафе-кондитерскую. Из-за столика перед кассой открывался отличный вид на парадный подъезд дома Перренов.
Не отрывая взгляда от входной двери, она нащупала рукой стул, села и заказала чай. Ей пришло в голову, что очень горячий, долго остывающий чай — это неплохой повод для того, чтобы провести за этим столиком как можно больше времени.
Машина, остановившаяся у тротуара перед кондитерской, закрыла Павлине обзор. Из машины вышла девушка и направилась к дому. Павлина видела ее со спины. На девушке было темно-синее габардиновое пальто. Через пять минут она вышла из дома и направилась в сторону кондитерской. Теперь Павлина смогла рассмотреть ее лицо. Это была, вне всяких сомнений, Антонелла: маленького роста, тоненькая, но с большой грудью, даже пальто не могло скрыть этого обстоятельства. Очень смуглая кожа и густые, слегка волнистые черные волосы придавали ей южный, даже несколько простонародный вид. Но посадка головы, тонкие, правильные черты и выражение лица говорили о том, что девушка происходит из хорошей семьи. Павлине, несмотря на все старания, не удалось рассмотреть цвета ее глаз.