Плач и вопли безутешной троицы наполняют комнату как раз в ту минуту, когда у двери домика, на дороге, запруженной всадниками, раздается бешеный топот лошадей, сопровождаемый бряцанием сабель.
Спесивый унтер-офицер соскакивает с коня и, сжимая в руке револьвер, резко распахивает дверь.
При виде широкой прямоугольной кровати, мерцающего огонька свечи и тарелки с зеленой веткой он смущенно останавливается, отдает по-военному честь и говорит тоном ворчливого соболезнования:
— Капут! О, большой несчастье!..
Мамаша Мишель и мальчуган безутешно рыдают, а мнимая Виктория даже выдавливает из себя настоящие слезы:
— Бедный дя… дя! Он умер от ос… оспы!..
— Оспа! — восклицает напуганный унтер-офицер. — Оспа!..
— Да-да, оспа… оспа… — повторяют, рыдая на разные голоса, трое притворщиков.
Квартирмейстер резко поворачивается к двери, словно ему явился сам сатана, и спешит доложить об увиденном командиру.
Пруссаки страшно боялись заразных болезней, в частности оспы. Поэтому им категорически запрещалось контактировать с жителями мест, пораженных инфекцией. Таким образом, выдумка мнимой Виктории лучше любого гарнизона оградила от обысков кабачок у Атуасского моста.
По распоряжению командира части унтер-офицер, достав из сумки большой красный карандаш, написал по-немецки на стене кабачка фразу, означавшую, что под угрозой военно-полевого трибунала прусским солдатам запрещается входить в зараженный дом.
Оригинальная хитрость франтирёра увенчалась полным успехом: спасла жизнь трем отважным солдатам и обеспечила их роте весьма существенную прибавку к съестным припасам.
Вечером «дядюшку Этьена» разделали и зажарили, а затем поросенок был съеден сотней проголодавшихся молодцов, чьи желудки были не слишком привычны к столь обильному угощению.
Семья Мишеля наелась кровяной колбасы, насолила ветчины и, кроме того, благодаря красной надписи на стене кабачка, была избавлена от визитов пруссаков на протяжении всей кампании.
Зато тюркосы, пехотинцы и франтирёры, размещенные в Маро-о-Буа, собирались там время от времени на веселые пирушки.