Но ведь и я самозванка, напросилась на Ваше внимание. Поэтому пока все.
от Марины 17 июня
Что ж, Астра, опасения мои не оправдались. Письма твои не занудны. Возможно, и помощь моя пригодится. Пиши.
от Астры 19 июня
Спасибо, Марина.
Теперь вперед, вперед.
… На пристани под обрывом меня встречали. Сам начальник геопартии Иван Николаевич Коробков поднял мой чемодан, Рая, блондинка-жена его, — мою дорожную сумку, а драгоценный проигрыватель с дисками подхватил Боря Клюев, заика-бородач с шахматным задачником подмышкой. Этот третий и есть тот гидрогеолог, которого я здесь сменяю. Все полезли вверх по крутым ступеням.
Геопартия располагается в роще близ деревни. Она занимает обширный рубленый дом о двух крылечках, который вместил все: контору — камералку с компьютером, принтером и картами на стенах, семью начальника, комнату Бори, мою комнату, да еще остались две-три глухие двери, за которыми тишина и тайна, как в замке Синей Бороды. Я никогда не жила в деревянном доме, у него даже запах другой, позапрошло-столетний. Из моих окон видны кусты при огороде да угол забора, да сосны, в окнах конторы синеет Кама.
Я Вас не утомила, Марина? Обрадовалась, поймала за пуговицу, достаю по полной… нет, ничего?
В общем, в тот же вечер было устроено новоселье. Я была взаправду, я была всерьез, гидрогеолог, второй человек после начальника, а то и первый, когда начнутся опробования. На мне было синее в горошек платье с кружевным воротничком, вместо прически простая коса с цветной перевязочкой. За стол сели незнакомые люди. Стаканы сдвинулись. Стаканы, Марина, стаканы… Через час замшелый холостяк Боря Клюев, закинув шахматный задачник, предложил мне руку и сердце, но вскоре он разбил себе нос, и помолвка расстроилась.
Начались танцы. Иван Николаевич пригласил меня, повел широким мягким шагом, покачивая, как океанский корабль. Необыкновенно! И вдруг звон посуды за спиной, от которого все взрогнули. Красавица Рая, бледная, как мрамор, стояла над разбитой вдребезги стопой тарелок, вонзив в меня ревнивые глаза-гвозди.
Я замерла.
Муж обхватил ее.
— Рая, опомнись!
Она вырвалась и отвесила ему полновесную пощечину.
Отрезвевший Клюев утащил меня прочь. Мы сбежали к реке, забрались в привязанную лодку. И здесь под мерное покачивание и плеск волны он поведал мне о здешнем житье-бытье. Ссадина на его носу кровоточила, он промокал ее моим платком.
Солнце садилось в сосновые верхушки на том берегу. Мимо плыли какие-то конверты, письма, на середине реки смешивал разноцветную воду катер «Зодиак».
Так закончился первый день.
от Астры 19 июня
Пишу вдогонку, не дожидаясь ответа, так хочется рассказать Вам, Марина!
Я давно работаю, много езжу. Нет, «езжу» — это слабо сказано. Мы носимся по окрестностям, как угорелые, завивая пыль трубой, и придорожные березы, словно женщины, протягивают нам белые руки. Леса вокруг сказочно-дремучие, старо-прежние. Можно потереться щекой о шершавую сосну, упасть ничком во мхи: все пахнет травой, смолой, хвоей. О, эти запахи! Я, как зверушка, вернула древнее чутьё. Вчера при въезде на поляну буровой станок зацепил две пушистые елочки, зеленые сестренки… они стоят, поддерживая друг друга, и пахнут, пахнут из последних сил.
Работаем круглосуточно. На ночных сменах горят костры, поют-заливаются шальные соловьи. Два часа темноты, светлое высокое северное небо. Душа моя полна радости, даже руках у меня веселье. Я ухожу на дальний край поляны, забираюсь в спальный мешок. Три звезды и комар — моя компания. Белка сбежит с дерева, ежик приостановится в любопытстве — что это здесь положили?
И словно лампочки, горят, горят в траве зеленые светляки.
Зато уж и день получается длинный-предлинный и весь мой-мой, от зари до зари, не то, что в Москве, среди сонных бумаг Управления. Одна стена за окном чего стоит! (Чур, без обиды, да, Марина?)
И все же нельзя сказать, чтобы я сразу освоилась и прониклась тонкостями бурового священнодействия. Ни-ни. Люди, грохот. Я ведь ужасно стеснительная, хотя у Вас, наверное, уже и не поверите. Пришлось обвыкаться, сидеть на ящиках с керном, наблюдать, угадывать последовательность буровых свинчиваний-развинчиваний, пока все они не уложились вполне в моем сознании.