— Ты что же, ведьма, играть задумала со мною? — с бешенством сказал князь, тряся ее за плечи.
— Ты это говоришь мне? — грустно произнесла она, высвобождаясь из его рук и вставая. — Разве я для тебя пощадила свою девичью жизнь когда-то? Не из-за тебя я своей клятвы не исполнила?
— Ах, да что мне до жизни твоей и до клятвы? Пойми, что здесь, — указал Пронский на грудь, — здесь горит! Сердце словно когтями коршун разрывает, и нет моей душе покоя, нет места на этом свете без голубки, без любы моей. Придумай, как сломить мне красавицу; силой взять, если ласка не берет, или как?
— Оставь ее, оставь! — раскачиваясь, сказала ворожея. — Вижу одну беду тебе, неминучую беду.
— Молчи, ведьма! Хоть миг, да мой… понимаешь? — крикнул ей князь.
— Я не властна помочь тебе! — спокойно произнесла цыганка, подымаясь с пола.
— Врешь, дьяволово семя! — завопил Пронский.
— Когда-то не так обзывал.
— Молчи! Не вспоминай! А то убью!
— Убей, — холодно произнесла Марфуша, пристально глядя князю в глаза. — Убей, пожалуй, от твоей руки легче смерть будет, нежели на костре, где мне придется жизнь из-за тебя покончить.
— Что болтаешь? — угрюмо проговорил князь, не поняв ее.
— Не болтаю я! Мало я за тебя грехов на душу взяла? Мало душ людских загубила? И в ответе я же одна буду за тебя… Крест смертный понесу… А царевна эта заморская — погибель твоя, и не сносить тебе головы своей буйной, если не забудешь ее…
— Ее забыть? Ума ты лишилась, баба? Мне отступиться от затеи своей? Да разве ты меня не знаешь? Скорее Москва-река вспять потечет, чем Борис Пронский от задуманного отступится. Нет, Мара, придумай что-либо другое!
На лице цыганки при последних словах ничего не отразилось. Она, казалось, застыла в своей позе и при всем желании не могла бы ничего сказать князю в утешение. Его угрозы не могли бы подействовать на нее. Слишком хорошо она знала, что ей грозит в будущем, когда ей придется наконец ответить за свое опасное ремесло.
— Поможешь, Мара? — насколько мог ласково повторил князь свой вопрос. — Дай мне зелья какого-либо посильнее.
Марфуша незаметно покачала головой. Она хорошо знала силу тех зелий, которые давала в те времена как любовные средства; она ничего не возразила князю, а молча порылась у себя на полке и, достав что-то, завернутое в тряпицу, молча и сурово подала князю.
— Всыплешь в кубок с вином, — произнесла она. — Но сам сперва пригуби, проведи губами по краю чаши.
— Поможет? — с надеждою спросил князь, пытливо заглядывая гадалке в лицо.
Та отвела от него глаза и нерешительно ответила:
— Если это не поможет, значит, зазноба твоя заколдована.
— Ну, спасибо. Поможет — озолочу, — пообещал князь цыганке. — Я знаю, ты верная мне слуга. Одолею царевну, уеду с нею на правление… в Иверскую землю и тебя с Таней прихвачу; довольно уж тебе ворожить тогда.
— Таню Дубнов стрелец все охаживает, — поспешила заявить Марфуша.
— Ну, что ж, он парень неплохой, слыхал я.
— Да неужели ж Таньше твоей…
— Молчи, — насупился князь, — Дубнов молодец, и Таньке лучшего мужа не найти.
— Танюша красоты неописанной, и любой князь ее не постыдился бы в жены взять.
— Эка что придумала! Да ты никак очумела, баба? Князья-то на дороге не валяются про таких девок. Ну, будет мне с тобой калякать, прощай-ка пока!
— Постой! А свою дочь-то когда замуж выдаешь?
— Скоро: как царь на богомолье уедет.
— Смотри, потарапливайся! Девка— что одуванчик… Не досмотришь, в прах разлетится.
Князь нахлобучил на голову шапку и вышел.
Марфуша осталась одна и долго смотрела в крошечное слуховое оконце на князя, быстро шагавшего по рытвинам и кочкам узенькой тропы.
Когда он скрылся за высоким бурьяном, она нехотя подошла к таганцу, подкинула под него угольев и погрузилась в глубокое раздумье. Но долго размышлять ей не удалось: в дверь сердито постучались, и она пошла отворять.
Вошли две закутанные женщины, и одна из них тотчас же скинула платок с головы. Это была боярыня Хитрово.
Цыганка нисколько не удивилась и только почтительно поклонилась ей в пояс.
— Ты что ж, шутки шутить надо мной вздумала? — глухо спросила ее Елена Дмитриевна. — Издеваться надо мною хочешь?
— Богом клянусь, боярыня, не понимаю я тебя! — Марфуша глядела на боярыню, действительно не понимая ее волнения. — Скажи толком, за что укоряешь?
— Ты еще не узнала, кто моя разлучница?
Цыганка вздрогнула и потупилась.
— Не узнала, — ответила она нерешительно.