Выбрать главу

Неужели им суждено погибнуть в океане от жажды?!

Матросы так исхудали и обессилели, что на вахте уже не могли стоять у руля, падали. И Чириков скрепя сердце пошел на вопиющее нарушение Морского Устава. Приказал вынести на палубу скамеечку. Рулевые на ней сидели, вцепившись коченеющими руками в штурвал. И все равно так выматывались за вахту, что порой уже не могли сами подняться со скамейки. Их уводили вниз и укладывали отдыхать товарищи, кто еще не столь ослаб.

Сам Чириков мог ходить по палубе, только держась за что-нибудь, хватаясь то за мачту, то за ванты. И он старался ходить поменьше, чтобы матросы не заметили его слабости. Часами сидел он на скамейке рядом с рулевым, нахохлившись, как старый больной орел.

Он и в самом деле постарел лет на десять, не меньше, за это плаванье.

Началась цинга. Многие уже были отягчены болезнью. Сначала люди слабели, их постоянно клонило в сон. Потом они начали пухнуть, лица у них желтели. Кровоточили десны, и шатались, выпадали зубы. Больных одолевало чувство непонятного страха и тоски. Стоило кому-нибудь крикнуть погромче на палубе или уронить доску, как больных охватывала безотчетная паника.

Цинга тогда считалась болезнью заразной. Верили, будто она передается по воздуху. За больными ухаживать боялись. На это требовались не только доброта и сочувствие, но и мужество.

Давно этого ожидал, страшился Чириков, и вот случилось. Утром шестнадцатого сентября он скорбно отметил в журнале первую смерть на борту: «9 часов. Служивой из сильных (Видимо, надо читать из ссыльных. прим. ред. ), который был в числе парусника, Михаило Усачев, цинготного болезнью умре, которого бросили в море».

Штурман Елагин вечером в этот день сделал еще несколько записей. Аккуратно отметил, что склонение солнца 1.31 южное, и потому ширина места, где они находятся, — 52.07 северная. А потом приписал:

«Господин капитан Чириков, лейтенант Чихачев очень больны, также и все служители от недовольного с воды пропитания и от долговременного на море труда изнемогают, однако ж еще трудятца».

При каждом маневре с парусами было ощутимо, какой урон они понесли, лишившись пятнадцати товарищей. Да вот уже два матроса умерли. Людей не хватает. Даже просто чтобы подобрать рифы, приходится Елагину свистать наверх всех еще способных держаться на ногах, вахта не справляется.

«25 сентября 1741 года в 12 часов полудни (То есть в полночь.). Вдруг стал быть великой шторм, и дождь, погода, с великою трудостью».

Давно уже выдают каждому только по пять чарок воды на день и сухари, а каш никаких не варят.

Кончаются и дрова, хотя взяли в этот раз их шестнадцать сажен, а не шесть, как в первое плавание в 1728 году. Приходится беречь каждое полено.

«Господин капитан Чириков, лейтенанты Чихачев, Плаутин очень больны и рядовых б человек, а все цинготного болезнью, тако жи все служители от долговременной кампании утрудились и водою недовольны, насилу могут ходить наверх исправлять все верховые работы, а воды при судне пресной только 7 бочек...»

Теперь Елагин несет бессменные вахты круглые сутки все дни напролет — один за всех офицеров. И Чириков как-то сказал ему со слабой улыбкой:

— Ну что, Ваня, настоишься теперь на вахте на всю жизнь досыта.

Чириков не может надивиться, откуда Елагин силы берет. Исхудал, истощал в щепку, шея тонкая, цыплячья. Совсем мальчишка на вид. А лицо старика. Глаза зоркие, мудрые, бесконечно усталые, красные от бессонницы и постоянного пребывания на ветру, и прорезались навсегда возле рта глубокие, скорбные складки. Но губы стали тонкими, жесткими, рот властный, как у старого командира, и подбородок у недавнего мальчика упрямый, твердый.

Не сомневается в нем капитан. Восхищается его рвением. Умрет на палубе, у руля, но доведет корабль до гавани. Гордится своим воспитанником Чириков. Даже для него открытие, какой судоводитель воистину, божьей милостью таился в мичмане Иване Елагине...

Сам Чириков уже находился в отчаянии жизни, стал так плох, что судовой иеромонах решил его по обычаю приготовить к смерти — причастил святых тайн. Поп тоже еле держался на ногах, от качки то и дело валился на капитана. От мокрой свалявшейся бороды его воняло псиной.

Лежит капитан пластом, слушает, как переминается на палубе с ноги на ногу, притопывает озябший рулевой, как завывает ветер. К счастью, Чириков, хотя и не может встать, все еще в памяти и в рассудке. Когда удается, Елагин берет высоту солнца, прикидывает, сколько прошли за сутки с учетом волнения и сноса ветром, где они обретаются. Чириков помогает ему определить координаты и едва слышным голосом приказывает, какой держать курс.