— Виноват, вы не состояли в переписке со старшим лейтенантом Ударцевым?
Старик помедлил, точно припоминая, какая договоренность на такой случай была.
— Состояли, — ответил кротко.
— Вы сообщили письменно, что в июне над долиной Урсула летал воздушный шар?
— Не только шар.
— Что еще?
— Я в том смысле, что состоял не только по шару.
Вскинул бороду: вот я какой!
Пирогову неприятно стало. От признания этого. От вида старика — гоношистого через меру — знай и почитай наших.
О сексотах знал Корней Павлович не послухам. Нештатная служба эта, тайная и необходимая, как фронтовая разведка, была при каждом отделе. Она охватывала почти всех кадровиков на предприятиях, в колхозах. Входили в нее кладовщики, бухгалтеры, кассиры, буфетчики, официанты — все те, кто по роду основной работы не был привязан к станку, трактору, швейной машинке, кто по прямому долгу своему обязан был встречаться в течение дня со многими людьми и, расставаясь с ними, не вызывать подозрения: куда он, сукин сын, подевался.
В штате сексотов Ржанецкого райотдела Сахаров не значился. Несмотря на тонкие намеки о давнем сотрудничестве. А почему? Почему Ударцев не воспользовался готовностью старика послужить органам? Едва ли от переизбытка бдительных ушей и глаз.
— Мы ведь тоже маленько энкэвэдэ, — говорил между тем Сахаров. — И тоже отечество сторожим. От огня. И от дурного человека. Вот ить два дня тому в очереди расходилась одна мадамочка, расквакалась. Из приезжих, между прочим. «Придет Гитлер, всех перевешает!» Это она — мне. Это нас перевешают. А ее, вроде как, нет. Пришлось ввязаться. Призвать к порядку: шпионская рожа твоя! Я те кудряшки-то разглажу.
Пирогов положил акт на стол. Сообщение старика не тронуло его. Знавал Корней таких ретивых борцов. С ними и милиции, и НКВД хлопот выше головы. Попробуй не прими заявление!
— У вас все?
Сахаров точно на стенку налетел. Руки развел, хлопнул по ляжкам. Получилось тяжело. Как только кость не треснула.
— Еще дельце. Такое себе. Но как хошь — решай. Вчера мне бабенку навесили. Эти твои, силикалки, прости господи.
— Милиционеры, — поправил Пирогов.
— Ну да, милиционерши твои. Я им русским языком, а они как турки. Свое кроют. Стыдно сказать.
— Ругаются, что ли? Как кроют?
— Не без того. И слово употребят. Они — молодые нынче ни бога, ни черта. Так ведь навесили бабенку. Городскую. Моя-то сразу — в бутылку: «Или я, или она». Условье мне. Она у меня с дурцой маленько. Правда, по молодости, при старом режиме еще, был за мной грешок… Попался я. И всего-то разок. А вот с тех самых пор ненавидит она свой бабий пол. «Или я, или она!» А мне каково на старости лет? Куда я… И правду сказать, эта городская, только на порог — титьки оголила и… «Где тут у вас умываются?» Срам глядеть, хоть и не святой я.
— Так что вы от меня хотите?
— Вот, здорово живешь! Я ему про Фому, он мне — про Ерсму. Городскую бы, говорю, надо переселить. Не разбегаться ж мне с бабой.
— Может, утрясется? Если нужно, я сам поговорю с вашей женой. Как же так, люди без крова, а у вас площадь позволяет… Да и не на веки вечные это.
— Не доводи до греха. Случится что, кто виноват будет?
— Вы меня пугаете?
— Не-ет! Только зачем человеку жизнь отравлять? Мало ей той блокады, что ли?
— Что вы говорите? Опомнитесь!
— Выслушай меня. У людей спроси. Баба моя на полномочного с наганом собаку спустила… В своем дому — подвинь ее, если не захочет. При Колчаке уходил я в партизаны. Звал с собой. Пугал — ухлопают белые. Ничем не пронял. Дома осталась. Была замест разведчика… Всем заслуженный человек, но с дурцой. А какой спрос с дурака?
«Ты и сам не простачок, — подумал Пирогов. — Старые времена, красные, белые… Пыль в глаза… Самогон, поди, гонишь, старый хрен. Вот и партизан приплел. И разведчицу. А по селу то там, то там сивуха ум застит. Что пили? Где взяли? Нет в магазине водки в продаже. По особым ордерам выдают водку. Значит, кто-то усмотрел и тут нетрудовой источник… Может, потому городская помехой стала?»
Однако не пойманный — не вор, и это — дело будущего.
— Михаил Степанович, царствие ему небесное, хорошо мою бабу знал. Заходил, бывало, поговорить о том о сем… О партизанах там… Чайку… Шутил: сердитая вы женщина, Климовна, — продолжал старик. Пирогов перебил его:
— У вас есть предложение, куда переселить ленинградку?
— Так если подумать…
— Подумайте. Если нам подойдет ваше предложение, мы продолжим разговор. Но не позже, чем через час. Сегодня с этим делом должно быть покончено. И самым деликатным образом.