И я вздохнул и подошёл к берёзе.
— Подожди, — сказал Колька. — Нужно что-то придумать. Как-то защитить тебя.
Мы все трое начали думать над этим.
— Надо дружнее прикрыть из рогаток, — уныло предложил Лёнька.
— Хватит, уже прикрыл!
Грач потрогал здоровенный синяк на щиколотке и покосился на него.
— Ну тогда идёмте домой. Ничего у нас не выйдет, — отступил Лёнька.
— Выйдет! — сказал упрямо Грач. — А ты лучше молчи.
Колька ходил прихрамывая около берёзы и хмурился.
Вдруг его взгляд остановился на сломанной липке. Цыганские глаза вспыхнули огоньками.
— А если тебя, Малышка, утыкать ветками всего — замаскировать. Как? — спросил он и хлопнул радостно в ладоши. — Здорово. А?
Он вынул из кармана складной ножичек и начал срезать ветки. Потом он и Лёнька отдали мне свои ремни от брюк, стянули меня крест-накрест. Я стал похож на красноармейского командира, потом на разведчика из кино — весь в зелёных ветках.
— Ну, давай, Малышка, — сказал мне Колька и похлопал по плечу. — Давай, выручай.
Странно, я лез, а соколиха не нападала на меня. Она преспокойно сидела где-то в зелени вершин и изредка угрожающе покрикивала. Наконец, когда до сучков оставалось протянуть руку, она поняла свою оплошность и обрушилась. Первый налёт приняли на себя ветки. Они еле держались на мне — и сразу же посыпались вниз.
— Поднажми, Малышка-а! — крикнул мне Грач.
Чугунки прожужжали рядом. Они гулко ударялись о сучки, прошивали листву. Ребята отчаянно палили из рогаток. Кто-то даже попал в соколиху. Она замешкалась, и последний её налёт запоздал: я уцепился за сучки. Всё-таки она исцарапала мне ногу, но это пустяки.
Я сидел среди веток и отдыхал. Натёртые о шершавый ствол босые подошвы и икры саднили. Берёза раскачивалась и скрипела, но трудное и опасное осталось позади. Впрочем, напрасно я думал так.
Небо хмурилось, и ветер крепчал. По листьям за барабанил дождь. А где-то над головой метались молнии, рокотал гром. Но особенно мешал ветер. Порой казалось, что меня вот-вот сдует или сама берёза рухнет на землю. А гнездо — на вершине, среди раскоряченных сучьев. Когда я долез туда, взмокший от пота и дождя, то увидел опять соколиху. Чуть выше, в хмуром небе, ходил по кругу самец. Хищники отчаянно закричали и стали снижаться. И едва я протянул руку в гнездо, соколиха спикировала и, путаясь в зелёных ветках, начала бить меня крыльями, царапать когтями. Пришлось отступить.
Мучала мысль: если упаду — мокрого пятнышка не останется. Но вот грянул ливень.
— Не трусь, Малыш-ка-а! Трях-ни гнездо снизу, и оно рас-сып-лется-а, — сквозь шум дождя кричал Колька.
Сучки становились скользкими, одежда набухла водой. Надо мной были только реденькие веточки и не укрывали собою.
Соколиха сидела на кромке гнезда и тоже намокла. Но не улетала. Жёлтые глаза были злыми, изогнутый клюв раскрыт, она устало дышала. На рябоватой груди кровенела ранка, — наверное, от чугунки.
Всё-таки птица понимала, что должна уступить. Намокшая, она становилась беспомощной, и вообще я, маленький человек, оказался сильнее её. С горьким плачущим криком она покинула своё гнездо, неуклюже спланировала в густую зелень леса.
Сердце моё учащённо билось.
«Будь что будет, а достану у соколов яйца, — решил я и начал снова карабкаться вверх.
Ветер утих, только дождь хлестал по лицу, по исцарапанным рукам. Ещё миг — и четыре веснушчатых яйца были в моей фуражке. А фуражка — в зубах.
— Тряхни гнездо-о, — опять кричал Колька. — Иначе о-ни не уйду-ут.
Я начал трясти. Мокрые прутья сыпались вниз, наконец опрокинулась и выстланная травой середина. Среди раскоряченных сучьев не чернело ничего.
Я осторожно спускался.
А дождик всё нарастал, по веткам мутными каплями струилась вода, и на мне не было сухой нитки.
— Ещё нем-ного-о, ещё чуть-чуть. Дёр-жись! — подбадривал Колька. Он и Лёнька внизу протягивали руки, ждали меня.
Ну вот и земля — тёплая, дымящаяся от дождя, вся в мокрой юной зелени и цветах. Мы разделили яйца и пошагали домой.
Потом на кухне у Грачёвых жарили яичницу. Колькина мать была добрая и не ругала нас, не лупила, только сердилась и как всегда резким голосом спрашивала:
— И что же это такое? Черти, что ли, драли вас там? Эх, аспиды вы, аспиды!
Но мы помалкивали. Все трое думали об одном: уйдут ли соколы. Когда через три дня мы снова посетили болото, нас встретило оживление. Где-то хлопали крыльями по воде лысухи, на мелководье, прямо на виду, стояли две серые цапли и чистили пёрышки. Мы поняли: соколы ушли.