Апостолы отправились в путь. Они возвращались, ведя более несчастных, чем они сами. До захода солнца группа выросла более чем до сотни человек. Кто-то приволок экструзер и выдул еще штук двадцать куполов и навесов. Халдерсен произнес проповедь радости, вглядываясь в блеклые глаза и вялые лица тех, чье самосознание было начисто стерто в ту злополучную среду.
- Стоит ли сдаваться? - обратился он к ним. - Кому из вас предоставлен шанс самому создать свою жизнь? Каждому. Ваша память чистый лист бумаги! Избирайте, какой проделаете путь, лепите свои "я" по собственной воле - вы возрождены святым забвением, вы все. Отдыхайте теперь те, кто пришел к нам вновь. Остальные пусть отправятся в путь, ища скитальцев, заблудших и потерянных, прячущихся в городе...
Когда он кончил говорить, то увидел кучку людей, проталкивающихся к нему со стороны Южной Дороги. Халдерсен торопливо пошел им навстречу, опасаясь неприятностей. Подойдя поближе, он увидел полдюжины своих апостолов, вцепившихся в неряшливого, небритого испуганного маленького человечка. Они швырнули его под ноги Халдерсену. Человечек дрожал, словно заяц, окруженный сворой гончих. Глаза его блестели. Его клиновидное лицо - с острым подбородком и с выступающими острыми скулами - было бледно.
- Это он отравил воду! - завопил кто-то. - Мы отыскали его в меблированных комнатах на Иуда Стрит. У него там целый мешок отравы, схемы городского водопровода и пачка компьютерных программ. Он признался. Он признался!
Халдерсен взглянул на человечка.
- Это правда? - спросил он. - Это сделали вы?
Человек кивнул.
- Как вас звать?
- Не скажу. Требую адвоката.
- Убейте его! - взвизгнула какая-то женщина. - Оторвите ему руки и ноги!
- Убей его! - пронесся по толпе ответный рев. - Убей его!
Халдерсен понял, что все эти люди запросто могут превратиться в неуправляемую толпу.
Он обратился к схваченному:
- Скажите, как вас зовут, и я защищу вас. Иначе я ни за что не отвечаю.
- Скиннер, - едва слышно пробормотал человечек.
- Скиннер. Вы отравили воду?
Еще один кивок.
- Зачем?
- Чтобы покончить.
- С кем?
- Со всеми. С каждым.
Классический параноик. Халдерсен почувствовал к нему жалость. Но только он. Толпа жаждала крови.
Высокий мужчина взревел:
- Заставьте этого ублюдка выпить его же дрянь!
- Нет, убей его! Затопчи его!
Голоса становились все более угрожающими. Теснее смыкались разъяренные лица.
- Послушайте меня! - закричал Халдерсен, и его голос перекрыл рокот толпы. - Сегодня вечером здесь не будет убийства!
- Что ты собираешься делать? Выдашь его полиции?
- Нет, - ответил Халдерсен. - Мы будем жить вместе. Мы научим этого несчастного блаженству забвения, а потом сообща разделим нашу новую радость. Мы люди. Мы обладаем способностью прощать даже закоренелых грешников. Где этот порошок? Кто-то говорил, что нашли лекарство. Сюда. Сюда. Кладите. Так. Братья и сестры, покажем же этой темной, заблудшей душе путь к спасению. Так. Так. Дайте мне, пожалуйста, воды. Благодарю. Сюда, Скиннер. Поставьте его на ноги, будьте добры. Держите его за руки. Как бы он не упал. Минутку, я найду нужную дозу. Так. Так. Сюда, Скиннер. Прощение. Сладостное забвение.
***
Работать вновь было так хорошо, что Мюллер не мог остановиться. В субботу к полудню студия была готова. Он уже давно в подробностях продумал скелет первой фигуры. Теперь все зависело только от его усилий и времени. Скоро ему будет что показать Кастину. Он заработался до поздней ночи, соединяя арматуру и наскоро проверяя последовательность звуков, которые должна была издавать скульптура. Ему в голову пришло несколько интересных идей насчет звуковых триггеров - устройств, включающих звук при приближении зрителя. Кэрол была вынуждена напомнить ему про ужин.
- Не хочу отвлекать тебя, - сказала она, - но, похоже, если этого не сделать, сам ты не остановишься.
- Извини. Восторг созидания.
- Оставь немножко энергии на другие дела. Есть и другие восторги. Хотя бы восторг от еды.
Она все сготовила сама. Великолепно. Он снова вернулся к работе, но в половине второго Кэрол снова отвлекла его. Теперь он и сам подумал, что надо кончить. Он с лихвой отработал дневную норму и был покрыт благородным потом, который выступает, когда работаешь на совесть. Две минуты под молекулярным освежителем - и пота как не бывало, одна лишь прекрасная усталость выложившегося виртуоза. Он не ощущал такого вот уже год.
Наутро его разбудила мысль о неоплаченных долгах.
- Роботы все еще здесь, - сказал он. - Они не ушли. Да и с чего бы это? Даже если во всем городе замрет жизнь, никто ведь не прикажет роботам угомониться.
- Наплюй на них, - сказала Кэрол.
- Что я и делаю. Но не могу же я наплевать на долги. Расплачиваться-то все равно придется.
- Ты же работаешь. У тебя будут доходы.
- Ты знаешь, сколько я должен? - поинтересовался он. - Почти миллион. Если в течение года я буду создавать по скульптуре в неделю и продать их по двадцать кусков за каждую, я сумею расплатиться со всеми. Но я не могу работать с такой скоростью, да и рынок не сможет поглотить столько Мюллеров, а Пит, определенно, не станет покупать их все в счет будущей продажи.
Он отметил, как потемнело лицо Кэрол при упоминании о Пите Кастине.
Он сказал:
- Знаешь, что я сделаю? Сбегу в Каракас, как и собирался до всех этих фокусов с памятью. Я буду работать там и переправлять все, что сделаю, Питу. Возможно, года за два-три я сумею расплатиться с долгами по сто центов за доллар и спокойно вернуться сюда. Как ты думаешь, это возможно? Я хочу сказать, если смоешься в оазис, неужели тебе на всю жизнь забьют все кредиты, даже если ты потом заплатишь все, что должен?
- Не знаю, - ответила Кэрол как-то издалека.
- Надо будет узнать попозже. Главное - что я снова работаю, и должен отыскать местечко, где меня не будут дергать. А там я со всем расплачусь. Мы ведь едем в Каракас вместе, так?
- Может, мы никуда и не поедем, - ответила Кэрол.
- Но как же...
- Ты ведь собирался сейчас работать?
Он принялся за работу, составляя при этом мысленный список кредиторов и мечтая о том дне, когда каждое имя будет перечеркнуто жирным крестом. Когда он почувствовал голод, он вышел в гостиную и обнаружил там мрачно сидящую в кресле Кэрол. Глаза ее покраснели от слез.
- Что случилось? - спросил он. - Не хочешь в Каракас?
- Пауль, пожалуйста... давай, не будем об этом...
- У нас действительно нет выбора. Ну, то есть, если только мы подберем другое место. Сан-Паулу? Спалато?
- Не это, Пауль.
- Тогда что же?
- Я начинаю вспоминать.
Воздух отхлынул, и он очутился в пустоте.
- Ох... - выдохнул он.
- Я помню ноябрь, декабрь, январь. Твои сумасшедшие поступки, обязательства, финансовую путаницу. Наши скандалы. Ужасные скандалы.
- Господи.
- Развод. Я помню, Пауль. Это началось еще той ночью, но ты был так счастлив, что мне не хотелось ничего говорить. А утром все стало еще яснее. Ты так ничего и не помнишь?
- Начиная с октября - ничего.
- А я помню, - произнесла она потрясенно. - Ты ударил меня, ты знаешь это? Ты укусил мои губы. Ты швырнул меня так, что я ударилась о стену вот здесь, и ты бросил в меня китайскую вазу, и она разбилась.
- Господи!
- И то, как был со мной ласков Пит, я тоже помню, - продолжила она. - Мне кажется, я почти помню, как выходила за него, как была его женой. Пауль, мне страшно. Я чувствую, как все в моей голове встает на свои места, и мне страшно, словно это мой мозг тогда разбился. Мне было так хорошо эти несколько дней, Пауль. Мы словно снова были молодоженами. Но теперь вся ожесточенность возвращается на свое место, вся ненависть, вся скверна - все вновь оживает во мне. Я так плохо поступила с Питом. Мы с тобой, пятница, дверь, захлопнувшаяся за ним... Он вел себя как настоящий джентльмен. Обстоятельства таковы, что он спас меня, когда мне было совсем невмоготу, и я кое-что должна ему за это.