Наконец она в городе.
Кругом ночь. Все спит под снегом. Какого же цвета снег? Белый-белый? А ночь — черная-черная? Да нет же! Теперь, когда Пьеро совсем близко, у Коломбины открылись глаза: ночь голубая и снег голубой — это же так ясно. Только этот голубой цвет совсем не похож на едкий, ядовитый анилин, который Арлекин держит в банке. Нет, он совсем светлый, прозрачный, живой, как озеро, как ледники, как небо; он так приятно пахнет, и Коломбина полной грудью вдыхает его.
Вот обледенелая, старая церквушка, а вот и два домика стоят друг против друга: пекарня Пьеро и прачечная Коломбины. Прачечная темная, словно неживая, а в пекарне дымится труба, и от окошка падает на заснеженный тротуар дрожащий золотистый отсвет. Правду писал Пьеро: его печь не черная, а золотая!
Коломбина останавливается в нерешительности. Ей кажется: присядь у этого окошечка, у этого светящегося родничка, и сразу почувствуешь ласковое тепло и пьянящий хлебный аромат. Внезапно дверь распахивается, появляется Пьеро. Может, он предчувствовал, что его подружка вернется? Или просто увидел ее в окошко? Он протягивает к ней руки, но, когда она уже готова кинуться к нему на грудь, он вдруг пугливо отступает и увлекает ее за собой в пекарню. Коломбина окунается в золотистое тепло.
Как хорошо! Дверцы печки закрыты, но пламя такое бурное, что так и рвется из щелей.
Пьеро забился в угол, он не в силах оторвать глаз от явившегося ему чуда: Коломбина в его пекарне! А Коломбину словно заворожил огонь, но искоса она все же поглядывает на Пьеро: и впрямь этот добрый Пьеро со своим лунным лицом, в белом балахоне, ниспадающем большими складками, похож на ночную птицу. Ему бы заговорить с ней, но он не может, слова замирают у него на губах.
А время идет. Пьеро вспоминает, что в его деревянной квашне поднимается тесто. Такое же светлое и нежное, как Коломбина. За два часа дрожжи уже успели сотворить привычное чудо. Печь разгорелась, пора приниматься за работу. Ну а Коломбина? Измученная долгой дорогой, убаюканная ласковым теплом, Коломбина заснула прямо на ларе с мукой. Пьеро, растроганный до слез, глядит на свою подружку, которая нашла у него прибежище от суровой зимы и погибшей любви.
Арлекин нарисовал на стене дома Коломбину-Арлекину в разноцветном платье.
Пьеро тоже кое-что придумал. Он хочет вылепить свою Коломбину в виде булочки. Он принимается за дело. Он смотрит то на спящую девушку, то на тесто в квашне. Ему очень хочется приласкать Коломбину, хотя лепить Коломбину из теста тоже очень приятно. Наконец его булочка готова, и он сравнивает ее с живой моделью. Конечно, Коломбина из теста несколько бледновата… Скорее в печь!
Потрескивает огонь. Теперь в пекарне у Пьеро целых две Коломбины. Вдруг робкий стук в дверь будит живую Коломбину. Кто там? Вместо ответа чей-то голос, погрустневший, приунывший от холода и темноты, тихонько напевает песенку. Пьеро с Коломбиной сразу узнают Арлекина, этого голосистого соловья, правда, теперь его песенка звучит далеко не так победно, как летом. Что же поет продрогший Арлекин? Он поет песенку, ставшую теперь очень знаменитой, но тот, кто не знает нашей сказки, все равно не сможет ее понять:
А дело в том, что несчастный Арлекин нашел среди банок с красками записку, брошенную Коломбиной, ту самую записку, которая убедила Коломбину вернуться к Пьеро. И тогда краснобай Арлекин оценил наконец, какой силой порой обладают те, кто умеет писать письма, и те, у кого зимой есть печка. И он простодушно просит одолжить ему перо и пустить погреться к печке. Неужели он действительно верит, что сумеет вернуть Коломбину?
Пьеро жаль своего неудачливого соперника. Он открывает ему дверь. Жалкий, поблекший Арлекин спешит к печке, откуда льются свет, тепло, чудесный аромат. До чего же хорошо у Пьеро!
Победа преобразила пекаря. Он прямо летает по пекарне, развеваются длинные рукава его балахона. Величественным жестом он распахивает дверцы печки. Трое друзей окунаются в поток золотистого света, тепла и аппетитного запаха свежего хлеба. Длинной деревянной лопатой Пьеро вынимает свое изделие из печки. Что это? Вернее, кто это? Булочка с золотистой корочкой, дымящаяся, хрустящая, — девушка, похожая на Коломбину, точно родная сестричка. Только не на плоскую Коломбину-Арлекину, нарисованную химическими красками на стене прачечной, а на Коломбину-Пьеретту, вылепленную пышной булочкой, со всем тем, чем наградила ее природа.
Рискуя обжечься, Коломбина подхватывает булочку обеими руками.
— Ах, какая же она красивая, какая ароматная! — восклицает Коломбина.
Пьеро с Арлекином не сводят с нее глаз. Она кладет булочку на стол. Ласково гладит аппетитную корочку. С наслаждением вдыхает аромат. И наконец откусывает золотистый бочок.
— До чего же вкусно! — кричит она. — Друзья мои, что же вы? Попробуйте скорее!
И вот все вместе они едят теплую, тающую во рту булочку. Они переглядываются. Они счастливы. Им очень хочется смеяться, но как посмеешься с набитым ртом?
СЮЗАННА ПРУ
Эрика и Принц-плакса
Перевод Н. Хотинской
Жила-была в одной далекой стране — не помню, как она называется, — девочка по имени Эрика. Она была тоненькая, светловолосая и очень красивая, а главное — веселая, и это ее еще больше красило. Папа и мама гордились дочкой, вся семья не могла на нее нарадоваться, а школьные подружки любили с ней петь веселые песенки. И все было бы прекрасно, лучше некуда, если бы страной в то время не правил угрюмый король.
Этот король — а звали его Леон Сорок Восьмой — был очень тощий и ужасно брюзгливый. Он никогда не смеялся, и его сморщенное желтое лицо напоминало увядший нарцисс, забытый в вазе. И еще он все время зевал. Едва проснувшись утром, он спрашивал своих камергеров:
— Какая погода на дворе?
Если камергеры отвечали, что светит солнце, король вздыхал:
— Ну вот! Опять весь день задыхаться от жары! Лучше бы я проспал до вечера.
Если камергеры говорили, что идет дождь, король ворчал:
— О боже! Как я ненавижу дождь! Это пасмурное небо нагоняет тоску. Лучше бы я сегодня не вставал.
А если камергеры докладывали, что погода неопределенная, король стонал:
— Больше всего на свете ненавижу неопределенность. Лучше уж снова лечь в постель.
Вот какой это был король. И все во дворце ему подражали. Придворные, чтобы угодить королю, ходили с постными лицами, даже если было весело на душе. Сама королева, чтобы не сердить мужа, все время выжимала из себя слезы и в конце концов стала похожа на фонтан в трауре.
А королевский сын был вылитый папаша. Это был тощий мальчик, с бледными впалыми щеками и худыми, как спички, ногами. Он вечно канючил: то ему шоколад слишком горячий, то суп слишком холодный, то солнце печет голову, то ветер треплет волосы.
Да что и говорить, невеселое было семейство у короля Леона.
Но люди в этой стране — не помню, как она называется, — жили не так уж плохо, вот только смеяться им приходилось украдкой: ведь если бы угрюмый король услышал, как они смеются, то немедленно посадил бы их всех в тюрьму — так ненавидел он всякое веселье. Поэтому жители этой страны — не помню, как она называется, — носили плащи с большими капюшонами, под которыми прятали свои веселые лица. А когда им хотелось посмеяться, они делали это тихо-тихо. С тех пор и говорят: «Смеяться исподтишка».