При этом Наппельбаум знал, что пациент из сто восемнадцатой стащил ключи у нянечки и выходит на балкон. Наппельбаум сам видел, как человек без имени в своей глупой шапочке грелся в лучах Луны. Итак, ключи нужно было изъять, но только аккуратно, чтобы не усугубить травму больного. У человека без имени наступило стойкое улучшение, а ведь четыре месяца назад он попал сюда обмороженным, и речь шла не только о его душевном состоянии, но и об ампутации пальцев.
У этого странного человека, забывшего как его зовут, но помнившего пять иностранных языков, приключались удивительные кошмары. Он боялся темноты и спал при свете. Часто ему казалось, что через окно к нему лезет огромный осьминог с длинными и холодными щупальцами. Ещё ему чудилось, что ночной воздух твердеет, и, сгустившись, вот-вот выдавит стёкла и наполнит всю комнату нефтяной тьмой.
Наппельбаум посвятил много дней беседам с ним — фантазии пациента были яркими и даже литературными. Ему являлись картины какой-то страшной и неслыханной эпидемии, родившейся в Монгольской степи, и движущейся на Европу. Мыслящие бациллы нападали на людей, причём поражённые тут же становились безумными и заражали других. При этом все считали действующий новый миропорядок единственно возможным, была потеряна мера, отделяющая добро от зла, и всё это приводило к ужасным войнам, пашни были заброшены, а заводы стояли.
То это были знакомые Наппельбауму приметы Гражданской войны, — он уже фиксировал такой систематизированный бред раньше, но когда пациент договорился до того, что мир спасут несколько чистых избранных людей, Наппельбаум подумал, что совсем недавно всё это назвали бы контрреволюцией и какой-нибудь скучающий солдат с винтовкой вывел бы человека без имени к обрыву. Или же, в другом месте, бред назвали бы «революцией», и тогда визионера повёл к обрыву бывший гимназист-вольноопределяющийся.
Наппельбаум давно работал с безымянным, и сюжеты, которые тот пересказывал врачу, составили отдельную папку. Из одного такого рассказа выходил чуть ли не роман, и Наппельбаум представил, как он его переписывает, будто знаменитый комсомолец, укравший черновик убитого офицера. Но это было пошлое, мелкое злодейство, и Наппельбаум чуть не рассмеялся. Но сам сюжет он давно заприметил — заговоры, иностранцы, нечистая сила… Прекрасно, теперь можно сравнить с рисунками безумного поэта.
Он заперся в кабинете, и, достав заветную папку, стал сличать два образца, как сличают оригинал и копию.
Совпадение было полным, и это вызвало в нём гордость. Однако Наппельбаум бежал от бурных эмоций — было бы обидно самому превратиться в душевнобольного. Иногда он думал, что доктор и пациент, которые провели столько времени вместе, не сильно отличаются друг от друга. Вопрос, кто из них адекватнее воспринимает действительность — спрятавшийся в сумасшедшем доме человек без имени, которому было нечего терять, или он, Наппельбаум, что после конгресса психиатров улетел на пассажирском «Юнкерсе» «Добролёта» обратно в Москву, вместо того, чтобы остаться испуганным зайцем на берлинской мостовой.
Но — за неимением гербовой пишем на обойной. Нужно жить в предложенных обстоятельствах, и в них же искать рациональное. Теория гипноза могла бы его спасти — хорошая теория защищает своего создателя, если оказывается нужной тем, кто наверху. Хотя и тут у него были сомнения, вот имя Главного врача, громкое и звонкое, разрешало ему дурацкие опыты со спичками, а ему, Наппельбауму, нужно было всё доказывать самому, а куда проще стать Председателем земного шара, как один поэт (его, правда, он не вылечил).
Наппельбаум написал на чистом листе список пациентов и соединил их стрелочками. Схема разбухала, ширилась, и когда она была готова, он тщательно размял пальцы и взял себя за виски.
Пошла тяжёлая работа, итог которой не был ещё ясен ему самому.
От неё Наппельбаума отвлёк новый гость. В клинику привезли какого-то толстяка, который был удивительно тревожен, но после сделанного укола только мычал про нечистую силу, это Наппельбауму уже понравилось. Толстяк поселился в 119-й палате, но среди ночи начал кричать, да так, что успокаивать пришлось не только его, но и всех соседей.
Вечером Наппельбаума вызвали в город, к прекрасному дому в Ваганьковском переулке. Когда он приехал туда, среди порфировых колонн в вестибюле бродили совслужащие и надтреснутыми голосами исполняли великую застольную песню о судьбе беглеца с каторги при прежнем режиме.