— Одиссей! Одиссей! Какое-то пенье!
— Далекий, далекий напев!
— Это сирены…
— Предрекала Цирцея, богиня ужасных пророчеств…
— Воску! воску! Воск из трюма достаньте!
— О Одиссей, для чего этот воск?
— Еврилох, мы им уши залепим, чтоб пенья сирен не услышать.
(— Ох, Одиссей, мне так плохо. Ломота в коленях. Вал соленый смывает меня с корабля. Одиссей!)
— Как велик этот диск восковой. Тяжел, словно жернов.
— На малые доли разрежь. В ладонях помни хорошенько, согрей, размягчи, чтобы липнул, залепи воском уши!.. А ты между тем не забудь про кормило!
(— О Одиссей, как страшна эта буря. Возгласы слышишь вдали? Иль это пение, пенье? Только б посудину эту так не качало!)
— Одиссей, Одиссей, не затыкай мне уши! Жажду дивное пенье услышать.
— Отрок блаженный, простак. Не ведаешь ужасов моря.
— В плащ красоты облачась, издали смерть завлекает…
— О лотосе сладком не помнишь? Тот, кто отведал единожды, тот, кто отведал…
— Левиафан возлежит на равнине морской, и спину его ветер суши землею заносит. Земля густою травой порастает, и к новому доброму острову с отрадой причалит моряк. Но сдвинется остров однажды, исчезнет в пучине, и нет моряка, и нет человека…
— Красива, просторна, пещера влечет своей тенью: изгородь в листьях, гурты белорунных овец. А в недрах огромный циклоп одноглазый иль страшные листригоны…
— Должен ты уши заткнуть. Помнишь, в окно заглянули и увидели женщину дивной красы, ткала она пряжей нетленной, и пела она за работой. Того ж, кто вошел, угостила напитком забвенья и жезлом волшебным своим обратила в свинью…
— Должен ты уши заткнуть!
(— Одиссей, Одиссей, умираю! Помоги мне!)
— Залепить, залепить.
— Нет, нет, не позволю! Я жажду услышать напев.
— Твоя мать будет ждать понапрасну, не увидишь вовек своих милых.
— Жажду слышать пенье сирен!
(— Что это, Одиссей, что за звук отдаленный? Смерть сулящий, сладостный звук…)
— Заткнуть, всем уши заткнуть!
Как только настало затишье, и судно спокойней пошло, и пенье почудилось вновь, так старый сказал Еврилох:
— О Одиссей, этот воск я размял для тебя!
— А ты, Еврилох богоравный?
— Я…
— Нет, Еврилох, сохрани для себя этот воск, что на долю мою приготовил. Залеплять себе уши не стану.
— Одиссей! Ты, изведавший…
— Я пенье сирен хочу слышать.
— Ты, кто лотос…
— Так надо, чтоб я — я услышал. Мне нужно все видеть и знать. Иль столько морей я прошел, чтоб ничего, ничего не видеть, не слышать? О Еврилох, ты не знаешь, как мучит меня тот мой промах, что лотоса я не отведал.
— Одиссей, о доме подумай! О Телемаке, о Пенелопе почтенной. Что станется, если?..
— Привяжете накрепко к мачте.
— А если ты взмолишься, чтобы тебя отвязали?
— Затянете узы покрепче.
(— Ах! Ничего я не слышу! Воск этот мерзкий в ушах! Грохочет, грохочет, грохочет все мирозданье… Одиссей? Что же это? Что делают с этой веревкой? К мачте хотят привязать… Тебя… о боги, теряю рассудок! Сводит с ума это гуденье в ушах!)
Вообразим теперь судно, кораблик, по водам далеким скользящий туда, где сирены. Вихрь, словно страсть, прямо к острову правит ветрила. Вихрь, хотение моря, сотрясающий дрожью его необъятное, мягкое тело. И люди на судне, бесстрастные люди, что невозмутимо хлопочут и правят кормилом с залепленными ушами. И море грохочет, грохочет: вливается в грохот звучание чудного пенья. Словно б вечные сновидения моря явились в напеве, зовущие в бездне забыться, в безвременье кануть в пучине. О смертные, вы, кто живет сновиденьями жизни, могли бы вы хоть заподозрить, что лучшие сны есть на свете? Вящие, вящие сны?
Работают люди на крошечном судне, им пенье не слышно. Но есть человек, что не занят работой, что слушает, слышит. Есть тот, кто упивается песней, как пчела ароматом далеких сластей, и, обуреваем желаньем, не может глаз оторвать от развевающихся над утесом волос, от форм, обрисованных тайно, в которых возможно женские плечи и груди, облитые солнцем, представить. Ах, этот дикий, дикий, маняще-дикий напев! Первозданный и свежий, будто б доносится он из далекого детства иль из более давних времен, из существованья иного, которое чище, природней, в сравненье с которым и жизнь уже нежить. Вообразим же недвижного, в слух обращенного — как волны бросают корабль, а он что чурбан, что судно, что мачтовый столб, ноги притянуты к мачте, руки завязаны сзади, и так ушибает волна, словно б узы держат на уровне вод, и тело его, мускулистое, полунагое, корчится исступленно. И слышит, слышит и криком кричит: