Выбрать главу

Бригадира интересовало многое. Впрочем, все вопросы сводились к одному: как найти дорогу до Красноярска, дорогу по бездорожью, через гари и буреломы, как найти ее и не заблудиться.

— Я вас понимаю, — многозначительно произнес Петр Сергеевич и посмотрел по сторонам: не слушает ли кто их? — Для вас это невозможно. Нужны карта, компас, не говоря уже о многом другом, без чего не обойтись в подобном походе. А вы не сможете ориентироваться и по карте…

— А ты… Нашли бы вы дорогу, отец? Без карты и без компаса?

— Ну, видите ли… Я смог бы руководствоваться в какой-то степени топографическими отметками, просеками. И потом, я знаю этот район. Я помню его геологию и географию, так сказать… Вам этого не объяснить…

Фиксатый вскочил, прищурился. У него вздрагивали ноздри.

— Слушай, отец! Может, мы рванем когти с тобой на пару?

Петр Сергеевич только по интонациям уразумел смысл фразы, усмехнулся грустно.

— Я и в молодости не был склонен к авантюрам, молодой человек. А теперь — тем более. К чему, зачем мне это?

— Ясно, — жестко сказал Фиксатый, повернулся и вышел из барака.

Послушав, как стучат его сапоги по доскам трапа, Петр Сергеевич сызнова принялся портняжничать. В мозгу лениво ворошились мысли, разбуженные разговором. Ради чего рваться на свободу, даже если свобода будет возвращена ему законным порядком? Разве смог бы он работать, сознавая, что ему не доверяют? Разве захотел бы? Да и «они» не допустят геолога Бородина, человека «с пятном на биографии», к прежней работе…

«Они» — это люди в голубых форменных фуражках, с властными жестами и голосами. Те из них, что истязали его на Лубянке. Те, что выносили Петру Бородину приговор… нет, не приговор, «черную метку» какую-то. Боящаяся света дня червоточина, обращающая в гниль и прах тысячи и тысячи хороших и нужных людей. Паразитическая опухоль, поедающая прекрасное тело и отравляющая душу простодушного богатыря — народа. Нечто необъяснимое, как ставший материальным кошмар…

Опричнина — называл про себя эту силу Петр Сергеевич, а в разговорах обходился коротким местоимением «они». Разве он мог предвидеть, что скоро люди дадут этой темной силе другое имя, что прахом станет она?

Отторгнутый от происходящего за зоной лагеря, геолог судил о нем, как потерявшие зрение начинают судить о мире. Домысел пытается поправлять память. Всюду, всегда мерещится перекресток. Только визг тормозов и лязганье трамвайных колес слышит ухо. Дотоле нестрашное и обыденное где-то в кромешной тьме слепоты смещается, приобретает иные размеры, значения. Расстояния непомерно вытягиваются, а препятствия придвигаются ближе.

Слепец видит тьму, не различая ее оттенков. Он даже забывает подчас, что, кроме тьмы, продолжает существовать свет. Петр Сергеевич начинал иногда забывать, что, помимо той страшной силы, которая забросила его в лагерь, существуют силы более могучие, но светлые. Вокруг он видел людей, думающих только о себе, только о своем хлебе, и весь мир одевал в одинаковые серые бушлаты. Сказывалось отчаяние, усталость. Они позволяют упрощать и обобщать. Лагерь делал свое черное дело.

— Все кончено! — вслух подытожил он мысли, косясь на голенастую вышку с топтавшимся на ней часовым…

После обеда Петра Сергеевича поставили на рыхление запретки. Вор, если он приложил руки к работе по укреплению стен своей неволи, теряет право называться вором. Он становится «опущенным», подонком преступного мира, парием.

Поэтому только-те люди из бригады Фиксатого, что не принадлежали к уркам, занимались ремонтом бревенчатого ограждения зоны лагеря — «баркаса». Ремонтировали участок ограды, смежный с рабочей зоной, где размещались мастерские, инструменталка, конюшни.

Днем, покамест не прозвучит сигнал съема с работы, рабочая зона охраняется так же тщательно, как и жилая. Поэтому за людьми, работающими в запретке, никто не следил: через бреши, образующиеся при замене бревен в ограде, можно было попасть только в рабочую зону. Три стороны четырехугольника этой зоны, обтянутые колючей проволокой, контролировались со сторожевых вышек по углам. Четвертой стороной была зона лагеря, вдоль запреток которой всегда смотрели стволы пулеметов.

Люди копали ямы для столбов, обжигали на костре концы бревен, которым надлежало быть врытыми в землю. Подносили свежо пахнущие смолой сосновые лесинки на места тех, что отслужили уже свой срок, успев подгнить. Шкурили их, заботясь о долговечности. Звенела и путалась под ногами, норовя уколоть шипом, колючая проволока.