— Имей в виду, напишешь: «Полтора года назад тут еще было абсолютно голое место», — и твоя карьера как писателя и человека безвозвратно погибла.
— Ладно. Не погибну, — сказал я друзьям, и поезд тронулся.
Кстати, о магнитогорском вокзале.
Полтора года назад на месте магнитогорского вокзала было еще абсолютно голое ме…
Извиняюсь!..
Голого места не было. И полтора года назад не было. Вообще ничего не было.
Магнитогорский вокзал при всем моем глубоком уважении к советскому транспорту не может быть отнесен к чудесам строительной техники.
Нельзя сказать, чтобы он мог успешно конкурировать по красоте и великолепию с лучшими мировыми вокзалами. Больше того. Даже скромный кунцевский вокзал в сравнении с магнитогорским может показаться шедевром вокзальной архитектуры.
Магнитогорский вокзал представляет собой три вышедших из употребления железнодорожных вагона, уютно разукрашенных соответствующими надписями.
Но не в этом ли его прелесть?
Он как бы является скромным символом общего строительного движения. Вокзал, дескать, — и тот на колесах.
Между прочим, про магнитогорский вокзал комсомольцы сложили такую частушку:
Полтора года наза…
Виноват!
Не полтора года назад, а двенадцать часов назад! Таковы магнитогорские темпы.
Раннее утро Первого мая. Просыпаюсь в номере гостиницы (полтора года назад на месте гостиницы было абсолютно го… Ох, извиняюсь!..). Мой товарищ по номеру, магнитогорский старожил, стоит перед широким итальянским окном и пожимает плечами. Чем удивлен мой товарищ? В окно виден широкий строительный пейзаж. Экскаваторы. Тепляки. Фундаменты, подъемные краны.
— Н… нич… черта не понимаю… Гм… Хоть зарежь…
— Да в чем дело?
— Как это в чем дело? Видите?
— Пейзаж вижу.
— Пейзаж… Гм… А посреди пейзажа?
— А посреди пейзажа — большая труба.
— Большая труба?
— Ну да. Большая труба. А что?
— А ничего. Поздравляю вас! Мы оба сошли с ума и галлюцинируем. Здесь не может быть трубы. Вчера здесь ее не было.
— И тем не менее — труба. Большая железная труба. Вышиной в два порядочных дома.
— Позвольте… Ведь сегодня Первое мая. Понимаю. Понимаю. Это — первомайские штучки. Макет трубы. Не иначе. Уф! Гора с плеч!
Но каково же наше удивление, когда оказывается, что труба — не первомайский макет, а действительная, всамделишная, настоящая труба.
Ее поставили в ударном штурмовом порядке в течение о д н о й н о ч и.
— Испортили пейзаж, черти, — печально бормочет мой товарищ. — Вчера я его снимал, а сегодня снимок устарел. Никак за темпами не угонишься.
Однако эпизод с трубой — мелочь.
История с озером куда грандиозней.
В двух словах. Была крошечная речка. Курица вброд проходила. А для доменных печей необходимо воды примерно вдвое больше, чем для всей Москвы. Где же взять? В ударном порядке в 73 дня перегородили речку километровой плотиной и сделали «озеро площадью в 15 квадратных километров». Пришли кулаки из соседней станицы, посмотрели: где речка? Нет речки!
— Караул! Большевики последнюю речку у людей украли! Ограбили!
— А озеро вас не устраивает? — спросили комсомольцы и дружно запели:
Теперь насчет магнитогорской кооперации.
Еще полтора года назад на месте магнитогорской кооперации было абсолютно голое мес…
Ах, черт! Виноват. Ну действительно было голое место. Собственно и сейчас гол…
Опять!.. Я извиняюсь. Место не было голое. И сейчас не голое… Наоборот. Магнитогорская кооперация работает мощными толчками, так сказать, периодами.
Был, например, недавно так называемый апельсиновый период. Магнитогорск задыхался от обилия апельсинов. Магнитогорск был превращен в Сорренто. А кооперация все крыла и крыла апельсинами, пока население не взмолилось:
— Довольно!
И апельсинный шквал утих так же внезапно, как и начался.
Но зато начались так называемые икорные заносы. Паюсную икру ели все. Даже местные тихие, маленькие, похожие на мышей лошадки с отвращением отворачивались от соблазнительного деликатеса.
Население снова взмолилось:
— Довольно икры!
Икра схлынула. Но зато начался буран кофе-мокко.
И так далее.
Сейчас в Магнитогорске 85 000 человек.
А полтора года назад здесь было голое место.
Да, да! Опять! Именно голое место.
Было голое место, а теперь — город.
Пусть я погибну как писатель и человек, но факт.
— На голом месте большевики строят мировой гигант.
И построят. Будьте уверены!
Шефство над Магнитостроем было и для подшефных, и для редакции «Крокодила», так сказать, обоюдополезным и взаимовыгодным делом. Сатирическая критика центральных ведомств и учреждений, которые своей нерасторопностью подчас сдерживали темпы работ, всякого рода упущений на самих стройках многократно усиливала и подкрепляла контроль партийных и общественных организаций на местах, облегчала «расшивание» узких мест, содействовала ускорению поставок, улучшению бытовых условий рабочих и т. д. и т. п. С другой стороны, повседневное участие в живой практике хозяйствования, личное знакомство «из первых рук» с жизнью, бытом, запросами, настроениями рабочей массы, со специалистами и командирами производства всех рангов, с техническими, экономическими, административными проблемами и т. д. обогащали сатириков «Крокодила» бесценным опытом, знаниями, глубоким пониманием и ощущением всего своеобразия данного этапа социалистического строительства. А это, в свою очередь, не могло не сказаться н а в с е м характере и облике «Крокодила», — журнал все более прицельно, умело, компетентно вел «огонь», все более набирал силу как подлинно массовое, народное издание.
Образно говоря, «Крокодил» наточил свои вилы на оселке, которым стала гора Магнитная.
В редакции «Крокодила» стоит большой застекленный шкаф, заполненный памятными подарками от коллег — братских сатирических журналов союзных и автономных республик, стран социализма, от подшефных предприятий, иностранных гостей, от рядовых читателей журнала…