Выбрать главу

— Это Пепелище. Тут коптятся те, кто уже не может выйти в город. Пансион для обожжённых жизнью, кхе-кхе…

Едва ли кому-то из собравшихся здесь было больше тридцати, но они и в самом деле выглядели дряхлыми остовами человеческих тел. Огонь, выедавший их изнутри много лет, не спешил пожирать подчистую своего носителя, но неумолимо объедал его, оставляя лишь обугленную, осыпающуюся жирным пеплом, кость.

— Чего морщишься, сыряк? Не привык? Такой чистый, мягкий. Такой холодный…

Угольщик положил руку Герти на плечо, оставив на ткани пиджака явственно видимый пепельный след. Метку. Должно быть, подобную метку в своё время носил каждый из них. Прежде, чем их одежда начинала тлеть прямо на теле.

— Я тоже когда-то был холодным, — мечтательно прошамкал один из живых факелов, половина головы которого походила на обожжённую дочерна корягу, а когда он тряс ею, из пустой обугленной глазницы сыпался пепел, — Сейчас даже вспомнить странно… Холодным, как лёд. Ванну принимал через день. И пальцы на месте были… Воротничок… Я… Я билеты продавал в порту. Или нет… Дьявол, не помню. Иногда мне кажется, что мозги мои совсем растаяли от этого проклятого жара… Воротничок белый, да. Непременно белый. На нём не оставалось копоти. Никакой копоти, джентльмены.

— Заткнись, Трубочист, — беззлобно прикрикнули на него из толпы, — Снова завёлся…

Угольщик с обугленной головой стал мелко трястись, отчего в его чёрных дёснах задрожали пожелтевшие, рассыпающиеся от жара, зубы.

— Помню, помню… Ох, хорошо помню. Невеста была, как там её звали… Арта? Аргарет?.. Не помню. Миленькая такая, жимолостью ещё пахла. У меня ведь всё и началось, когда я, возвращаясь от неё, под дождь попал. Промок до нитки. На следующий день слёг с температурой. Жар был, аж дышать не мог. Доктор подумал даже, тиф… Ах, если бы тиф!.. Подворотнички мои… Билеты продавал… И жар… Неделю в бреду метался. Потом на ладони язва появилась. Небольшая, но будто шилом раскалённым проткнули. И сама тоже горячая. Как я на ноги встал, доктор в больнице мне её вскрыл. Ланцетом вжик! Хороший доктор, тоже с подворотничком был, в халате… А из неё вместо крови дымом тянет! Так он побледнел, белее своего халата стал. Руками на меня замахал, значит и…

Рассказывая, угольщик пошатывался из стороны в сторону и разглядывал свою руку. То, что от неё сохранилось, напоминало обгоревшую конструкцию из обугленных прутьев, слишком хрупкую даже для того, чтоб прикоснуться к ней. Кто-то сочувствующе цокал языком, кто-то кричал непристойности и просил его заткнуться.

Герти понял, что сойдёт с ума в обществе этих тлеющих человекоподобных созданий, если немедленно не обратит на себя внимание.

Он попытался набрать в лёгкие побольше воздуха, но с первым же глотком втянул в себя угольную гарь, обильно парившую в воздухе. Пепел заживо кремированных человеческих тел.

Герти успел ощутить его солёный привкус, прежде чем его вырвало. Угольщики встретили проявление этой слабости скрежещущим хохотом и потоком оскорблений.

— Слабое нутро у сыряка!

— Ты смотри-ка, хоть не пеплом блюёт!

— Не по нраву ему Пепелище, карасю копчёному…

— Да что с ним говорить, на трон его!

— На трон!

Наконец Герти удалось разогнуться.

— Я… Меня зовут Гилберт Уинтерблоссом, — выдохнул он, цедя воздух крошечными глотками и едва удерживаясь от нового приступа, — Я пришёл… Пришёл, чтоб попросить. Мне нужен Изгарь!

— Тебе уже ничего не нужно, — угольщик с пистолетом сплюнул сквозь зубы крупной пепельной крошкой, — Или ты думал, что всякий сыряк может придти на Пепелище и уйти когда ему вздумается? Нет, брат.

Герти поднял руки ладонями к стоящим, надеясь, что у угольщиков этот жест означает то же, что и у обычных людей. Но его ждало разочарование. Увидев бледную кожу на его руках, угольщики вновь разразились криками и руганью. Их взгляды испепеляли не хуже живого огня. Ощущая со всех сторон неумолимый жар, Герти с ужасом начал понимать, насколько сильно его ненавидят. Не за то, кто он и зачем пришёл. За другое, намного худшее.

За то, что в нём не пылает внутренний огонь, пирующий крохами его тела и неумолимо превращающий его в обугленные руины. За то, что в нём не сидит огненный демон, пожирающий кости и превращающий их в ломкие угольные обломки. Выжигающий кровь и скручивающий жилы. За то, что на нём белая рубашка, не тронутая копотью. За то, что его глаза ясны, а не похожи на разваренные ягоды. Даже если бы он оказался самой Бангорской Гиеной, его бы не ненавидели больше.

Старая крыса Беллигейл был прав. Нельзя было соваться в логово угольщиков, да ещё и в одиночку. Ещё одна ошибка в длинной цепи его ошибок, берущей начало с того момента, как он ступил на остров. Эти безумцы, ослеплённые терзающей их болью, не проявят милосердия или жалости. Те давно превратились в пепел, усыпавший пол наравне с тем пеплом, что остался от их плоти. Боль сделала их рычащими и воющими животными, не способными рассуждать, лишь впитывать чужое страдание. В их взглядах, жадных и мутных, Герти прочёл это мгновенно. Они не хотели слушать, что он говорит. Они хотели наблюдать его мучения. Впитывать его запах.