Выбрать главу

И тётя Евдокия, быстро вымыв руки под рукомойником на улице, забегала по дому. Времени прошло совсем немного, а стол уже был накрыт. Она посадила Сашу на высокий стул с прямой спинкой, села сама напротив, внимательно его рассмотрела и проговорила:

— А ты, Саша, на наших Гавриловых похож, хоть и в городе родился. Вы ведь от Афониного брата происходите, от Луки.

— От какого Луки? — спросил Саша.

— Неужели отец не рассказывал? — удивилась Евдокия Егоровна.

— Нет.

— У нас это каждый знает. Твоего деда как звали?

— Дедушка Павлик.

— Верно, Павел Семёнович. Значит, отца у Павла звали Семёном. А у Семёна, твоего прадеда, отца звали Ильёй. А уж у того Ильи отца звали Лукой. Он и был Афониным братом. У тебя с собой тетрадка есть?

— Есть… для записей.

— Давай тетрадку, я тебе всю твою родословную нарисую, чтоб ты, когда станешь пожилым, передал её внукам.

— А при чём тут Афоня? — спросил Саша.

— А при том, что про Афоню в деревне бывальщину рассказывают. Я-то из соседней деревни, с Большого Двора, там родилась, а в Гаврилове все называют Афоню родственником.

Она замолчала, глядя на улицу.

— Афоня — это знаменитость какая-нибудь?

— Афоня-то? Он особенный. Кому Афоня приснится, в том талант разгорится. Мне он не снился… — сказала она грустно. — Ты подожди, не торопи, чтобы про Афоню рассказать, надо чувства собрать.

РАССКАЗ ЕВДОКИИ ЕГОРОВНЫ

Жил-был барин-князь, его светлость. Не лютый, не добрый, не умный, не дурак, во всём просто так.

Захотелось князю мир посмотреть да себя показать. Взял он жену-княгиню, дочку-княжну, дюжину слуг да денег казну. И поехал он в страны дальние, на моря тёплые. А среди слуг состоял при нём мальчиком Афоня.

В дальних странах скучно было князю жить, стал он заморским искусством тешиться. Не всерьёз, а чтоб время провести, баловался. Афоня всё при нём крутился на побегушках. «Афоня, принеси то, Афоня, подай это!» Особенно любил Афоня крутиться около князя, когда тот картины красками рисовал да к именитым художникам в гости хаживал.

Князь рисует, Афоня смотрит. Князь для шутки Афониного совета испросит, Афоня и присоветует. Однажды оставил князь недописанной картину голубого моря, позвала его княгиня пить прохладные лимонады, он про художество на день и забыл. Приходит утром, глядь, а у него вроде бы и та картина, да не очень та. Вчера волны были не живы, и люди — будто чучела соломенные, а сегодня волны так и плещут, на берег лезут, закрой глаза — шум услышишь их. А люди на берегу ожили, и лошадь мчится. Всё то же нарисовано, что и вчера, да не то!

— Эк ведь я вчерась нарисовал всё художественно! — обрадовался князь.

И понёс показывать картину именитым мастерам да друзьям-любителям. Те тоже давай картину рассматривать, языками прицокивать, головами покачивать.

Один германец даже начал прицениваться, большие деньги посулил. Он, чудной, принял князя за настоящего работающего человека, за художника. Князь сразу в обиду.

— Подарить, — говорит, — могу. А торговать делом рук своих — не для благородных такое занятие.

Только на другой день стал он рисовать новую картину — опять всё мертвей мёртвого! Рассердился князь, бросил кисти и ушёл на два дня с княгинюшкой верхом на коне кататься. Возвращается, подходит к картине — опять то же преображение. Опять так же нарисовано, да не так!

А когда случилось такое в третий раз, князь и заподозрил неладное.

Решил он всё проследить да выследить. Нарисовал, как мог, портрет своей жены. А как он мог — опять же кое-как. А потом с шумом и криком ускакал со своей виллы заморской. Только незаметно вернулся, ползком пробрался через окно и укрылся в потайной комнате.

День долго тянется, не терпится ему тайну раскрыть, да не приходит никто. Князь уж задрёмывать стал, луна на небо вышла. А как луна в окно засветила, князь слышит: шаги!

Встрепенулся он, прильнул было к щели, да смотрит: это мальчишечка его Афоня со свечой вошёл. Князь уж хотел открыться, прогнать его громким шёпотом, однако видит: Афоня берёт кисть и давай по картине красками мазюкать. Князь рассвирепел — какой-никакой, а портрет его жены, знатной княгини размазывается. Он из тайной комнаты выскочил, затопал.

— Тебе кто, — кричит, — позволил мою кисть брать, дорогие краски переводить, а главное — барское художество увечить!

Мальчишечка с перепугу кисть на пол уронил, стоит трясётся, слова не вымолвит.

— Ты небось весь портрет госпожи твоей княгини красками измазал! — Взглянул на портрет и глазам не поверил. С портрета княгиня словно живая глядит, губы влажно поблёскивают, глаза душевным светом светятся.