Выбрать главу

- Что будут есть дети?!

Исхудавшие и отрешенные, Рудик и Эльза спокойно смотрели на бабушку, но при вопросе о еде глазенки их засветились надеждой.

- У нас пост, мама, - сообщил Стас, муж Веры.

Галина Рудольфовна уехала, возмущенная. Через время как ни в чем ни бывало Вера и Стас заявились к ней и по обычаю стали выпрашивать ценности.

- Я не собираюсь делиться своими личными домашними вещами ни с какой Академией. Хоть художественной, хоть вашей разохерической. И ни с каким представителем Бога на земле, вашим дурацким Кудратовым. Это наш последний разговор на эту тему! В юности я была видной девушкой, увлекалась разными учениями и течениями. Я даже среди бела дня выходила на людный Невский в обнаженном виде, боролась против ханжества и за свободу личности. Но до такого идиотизма не доходила! Вы кормите обыкновенных кровососов. Когда продадите последнюю комнату и останетесь на улице, вашими душами уже никто не поинтересуется. Подыхайте. Вы им нужны покуда у вас есть что отнять. Попомните мои слова. Детей пожалейте, чокнутые. Вы же ро-ди-те-ли!

Стас, оставивший работу в турфирме и Вера, ушедшая из проектного предприятия к этому времени уже продали и вторую свою комнату. Они уезжали. Всей семьей. В одно религиозное поселение к своим братьям и сестрам. Галина Рудольфовна не должна была знать куда. Великий магистр строго настрого запретил называть это место.

- Мама, дайте нам хотя бы денег. В последний раз. Мы уезжаем.

Как ни допытывалась Гриневич, зять остолоп и дочь её дура никак не хотели вести диалог. Только попрошайничали. Галина Рудольфовна ночь не спала, переживала, а на следующий день, хоть и болела спина, поплелась из центра города на Стачек.

- А, это ви, мамаша? - радушно встретил её Салман Ибрагимов, - Уехаль они. Сапсем уехаль. Теперь мой квартира весь. Дурной, да, этот Стас. Адин сумка вещей на четверых уехаль. Эта, религиозний фанатик, да?

Вот тогда Галина Рудольфовна ударила в колокола.

Светлана рассказывала историю несчастной семьи Гусарову и Глушкову так, будто происшедшее касалась её личной жизни.

- По закону все чисто. Квартиру Слепенковы продали в здравом уме и в твердой памяти лично, без доверенностей, подписи под документами их собственноручные. Не придраться.

- Вот видишь, - Вадим хотел было пошутить на тему беспристрастности следователя, но Светлана строго посмотрела на него.

- Это система! И я докажу. Какая-то организация засирает, простите, мозги неустойчивым натурам, имеющим неплохую жилплощадь, и денежки, а потом всасывает как пылесос, все благосостояние несчастных. Куда деваются граждане - никто не пытается узнать. Пропадают целыми семьями.

- Доказать надо.

- И докажу. Только в нашем отделе четыре отказных материала по таким заявлениям. Я проверила адреса. Бывшие владельцы квартир слиняли из города в неизвестном направлении. Поехала в соседний, Красносельский район, поинтересовалась подобными материалами. Пока нашла два. Зато в Центральном районе - восемь! Так это когда родственники или соседи заявления пишут. А сколько не заявляют?

- Если организация - то это по моей части.

Гусаров слушал внимательно и вполне допускал существование группы по меньшей мере мошенников.

Светлана продолжала историю Гриневич. О письмах и жалобах в прокуратуру на то, что её заявления в милиции отфутболивают, что мер не принимают, видимо, стали известны тем, кто рыбку съел. Недавно нашли Галину Рудольфовну мертвой в её квартире. Никаких следов насилия или разбоя, вещи на месте. Но мне подсказывает сердце, что её умертвили. Я не знаю каким способом. Врачи поставили диагноз сердечной недостаточности, но никто из знавших Галину Рудольфовну не вспомнил, чтобы она жаловалась на сердце. Крепкая была женщина. Я думаю, что её отравили. Хитро и умело. Узнав о смерти Гриневич, Светлана поинтересовалась протоколом описания места происшествия, возможными уликами, найденными вещами, могущими представлять оперативный интерес. Более всего её заинтересовало письмо, которое, судя по почтовому штемпелю, было получено бедной Гриневич накануне смерти. Прочитав его, Светлана задумалась. Чем-то родным, знакомым, веяло от быта и атмосферы, в которых находилась автор письма, Вера Слепенкова.

"Дорогая мама! Прости нас ради Христа, что вести о житии нашем не слала раньше. Вот сегодня поддалась я минутному сомнению, которое придется замаливать долгие месяцы и пишу тебе. Уж лучше бы мое грешное тело наказал господь наш небесный, чем невинного Рудика. Заболел он, бедненький, вот и горюю я над ним с молитвами пятый день. Доктора бы позвать, да не велено нам приводить грешников в нашу святую обитель. Терпеть надо. В наказание это ниспослано нам. Братья и сестры тоже молятся за нашего Рудика и он обязательно поправится. Настоятель наш, Веньямин, осмотрел его и закрыл пробои в ауре, теперь энергия не уходит в космос, наоборот подпитывает сына нашего. Мой испуг за его здоровье Веньямин объяснил маловерием и наказал строго. Теперь мы со Стасом будем ходить по милостыню в самые дальние уголки, вплоть до Арзгира, пешком...".

Арзгира? Это на Северном Кавказе. Малознакомый район, соседний с Зеленовским. Светлана знала эти края. Уже что-то. Слепенковых можно будет найти.

"...Мы могли бы работать, вести хозяйство, но это отвлекло бы нас от молитв, отбросило бы назад, к первобытному темному духу. А мы уже полусовершенны, как определил Веньямин. Живем мы в кошаре, большой и единой семьей. Это такое просторное длинное здание. Глинобитные стены и камышовый потолок. Камышовые матрасы. Все просто и скромно. Ничто не отвлекает от мыслей о душе. Стас очень много работает над собой, углубился в сознание. Когда я сказала ему о Рудике, он ответил, что на все воля божья и он будет молиться о здоровье сына. Эльза спрашивает почему она не ходит в школу. Я учу её тому, что знаю сама. И других тоже. Детишек здесь много. Наше поселение очень большое. Спим все мы, поселенцы, в одном помещении. Молимся вместе. Уже есть свой погост. Здесь такое удивительное небо! Днем голубое-голубое! А ночью чернющее и звездное. Сядешь под ним и летишь душою ввысь, в глубину беспредельную. Рядом речка с нелепым названием Кума. В ней мы устраиваем ритуальные омовения. Здесь очень тепло летом и ужасно холодно зимой. Я помню тебя, мама. Письмо, если дойдет до тебя, по прочтении порви, чтобы о нем не узнали. Нам нельзя оскверняться сношением с миром, погрязшим в грехах. Прощай. Твоя Вера".