— Ты всегда была разочарованием! Посмотри, на кого похожа! Смотритель подумал вначале, что на виллу забралась бродяжка. В тебе нет ни капли класса; ты должна была меня послушаться и уменьшить грудь вместе с липосакцией. Уверена, ты не найдешь достойного мужчину, который тебя захочет! Только какое-нибудь ничтожество или гея, пытающегося скрыть свою болезнь.
— Быть геем — это не болезнь. Так же, как и быть засранцами, иначе я порекомендовала бы тебе специалиста. Это природа, а твоя на самом деле отталкивающая. Не говорю, что тебе не хватает духа материнства, потому что я знаю многих женщин, которые не являются матерями, но у них есть этот дух. Ты просто гарпия, которая не должна была заводить детей и даже не должна выращивать цветы или бросать взгляд на звёзды. Потому что ты обречена всё уничтожать, ты пытаешься жить или блистать по-своему. Хочешь знать, что я тебе скажу? Я себе нравлюсь такой. Я не изменюсь, навсегда останусь жирной неумелой дочерью, которая не смогла уважать ни тебя, ни папу. А теперь, если ты позволишь, но даже если и не позволишь, я уйду. Я пришлю вам чек за еду, которую съела в эти дни. Если вы захотите извиниться, то знаете, где меня найти. Иначе я буду считать себя осиротевшей окончательно.
Я иду к выходу, когда она меня окликает. Не надеюсь, что мать хочет принести мне свои искренние извинения: теперь я ни на что не надеюсь.
И правда, она спрашивает меня тоном не менее раздражительным:
— Что ты скажешь журналистам?
— Чистую правду, если меня когда-нибудь спросят. И, возможно, немного увлекусь и продвинусь дальше. Мир будет рад узнать, что за родители Стэн Джонсон и его жена, скрытые рекламой о красоте семейной гармонии.
— Ты так не сделаешь!
— Думаю, я даже смогу найти издателя, если захочу рассказать о своём детстве с самого начала. Ты сама сказала — публика любит подобные скандалы. Было бы весело, и к тому же заработала бы неплохо! Я могу упомянуть имена нянек, секретарей и служанок, готовых подтвердить каждое моё слово. И даже несколько учителей. Я не стала бы ничего выдумывать: вы на самом деле были и есть два засранца. Что скажешь: избиратели оценят?
Я улыбаюсь, когда выхожу из дома, сознавая, что больше ранила мать этой угрозой, чем язвительными и слезливыми обвинениями. Хлопаю дверью, даже не взяв сумочку с кошельком и кредитками. Возвращение назад сделало бы эту сцену менее эффектной.
В кармане у меня нет ни доллара, и одета я на самом деле, как бродяга. Я не знаю, как вернусь в Нью-Йорк, но знаю, что не стану просить маму о помощи, даже если она будет единственной, кто в состоянии протянуть веревку, пока буду тонуть в колодце, полном отравленной воды.
✽✽✽
После получасовой прогулки под солнцем, в которой истощаю всю энергию, я начинаю всерьёз осознавать свою несчастную ситуацию.
Я всё оставила в доме: кредитные карты, мобильный телефон, даже обувь. Не исключено, что мама всё выбросит в мусоропровод.
Я босиком и беспомощна, и паника начинает поглощать меня изнутри. Может попросить милостыню у богатых туристов острова?
Потом слышу приближающийся звук мотора.
Неужели мама пожалела о своих жестоких словах и решила стать доброй? Я с трудом в это верю, и когда вижу MINI Countryman цвета серый металлик, у меня появляется подтверждение. Она никогда бы не села в такую маленькую машину. Для неё приемлем только Cadillac и выше по размеру, иначе она чувствует себя подавленной в тесных пространствах.
Тем не менее, затемнённые стекла продолжают питать сомнения. Она любит тонированные стекла. Продолжаю идти, игнорируя, изображая бесцеремонную беженку, которая точно знает, где найти деньги на поездку, и посылает на фиг весь окружающий мир, но, похоже, машина меня преследует.
Через некоторое время окно со стороны водителя опускается на три пальца.
— Садись в машину, — приказывает мне голос. Нет, не какой-то голос, а принадлежащий Реджине Уэллс.
Я изумлённо на неё смотрю в эти несколько сантиметров опущенного окна.
— Залезай, тебе прекрасно известно, я не могу выйти, иначе рискую подвергнуться приставаниям.
Смотрю на неё с недоумением. По-своему она считает, что выглядит инкогнито: тёмные очки, на волосах платок. Жаль, что эти волосы безошибочно указывают на неё. Слияние блонда и рыжего, которое переименовали в «золото Реджины», и по соседству с губами, накрашенными с типичной точностью того, у кого есть личный визажист, выделяется её знаменитая маленькая родинка, по форме напоминающая сердце.
Я должна двигаться дальше, вдвойне возмущённая неприятными встречами за утро. Но останавливаюсь, недолго размышляю, а затем обхожу машину и сажусь на место пассажира.
Это как попасть в Тардис «Доктора Кто». Не потому, что внутри больше места, чем снаружи, интерьер салона, несомненно, является мини, и моя мама задохнулась бы внутри. Однако несмотря на то, что небольшой, он отделан роскошно (и это, мягко говоря). Нежная розовая кожа, приборная панель из полированного дерева цвета шампанского и повсюду её инициалы, написанные золотом.
Реджина снова заводит мотор и едет в сторону утеса, покидая густонаселенный жилой район, где мы находимся. Ловлю себя на мысли, что, если бы она хотела меня убить, сбросив вниз, мне было бы всё равно. Затем я снова задумываюсь и осознаю, что по сравнению со мной она тростинка, и гораздо более вероятно, что сброшу её я.
Когда мы удаляемся от любого человеческого сборища, Реджина переходит без всяких околичностей с «вы» на «ты», как если бы олицетворяла собой чрезмерное уважение, которого я не заслуживаю.
— Что ты сделала с Харрисоном? — спрашивает меня.
Что-то изменилось по сравнению с прошлой встречей. Она забыла притяжательное прилагательное.
— Ничего, — отвечаю я. — Почему ты думаешь, я с ним что-то сделала?
Реджина слегка опускает очки по идеальной линии носа и смотрит на меня. Затем открывает дверцу машины, выходит и начинает спускаться вдоль вершины утеса.
Сегодня не очень ветрено, и это немногое оборачивает её в кинематографическом стиле, не разрушая причёску. Само собой разумеется, что один и тот же ветер прикасается ко мне гораздо менее щадящим образом, запутывая волосы.
— Той ночью я ждала Харрисона у него в комнате, — признаётся она. — Он увидел меня обнажённой в своей постели. Любой мужчина желал бы найти меня обнажённой в своей постели, кроме Мануэля, но теперь я знаю, почему он сваливал и восхищался моей обувью больше, чем моей грудью. Харрисон, однако, не гей, и он всегда был отличным любовником. Даже отцы моих детей никогда не трахали меня так хорошо, как он.
Поднимаю руку, чтобы заставить её замолчать. Я чувствую злость и отчаяние. И даже тошноту.
— Я не собираюсь стоять здесь и выслушивать... рассказы о вашей прекрасной... ночи!
— Не было чудной ночи. Пара слов, и он выставил меня. Выглядел грустным. И я уверена — Харрисон грустил из-за тебя. Я думала, что вы ушли вместе, но Херб заверил, что он был один. Тогда я собрала о тебе информацию и когда узнала настоящую фамилию, вспомнила, что у сенатора Джонсона на острове вилла. И я пришла тебя искать. — Реджина снова бросает на меня кислый взгляд из-за очков. — Когда шесть с половиной лет назад случилось то, что произошло, Харрисон бросился в объятия многих женщин. Он был чертовски зол, начал пить и не пропустил ни одной шлюхи. Тем вечером он выпил и грустил. Не злился, только выглядел глубоко несчастным. И он не хотел меня. Я спросила его, почему он такой, и виновата ли в этом та толстая сучка, с которой он поссорился за ужином, возможно, она чем-то его расстроила. Если непонятно, жирная сучка — это ты. Ну, тогда он разозлился. Дословно: сказал проваливать на хер и не сметь произносить о тебе ни слова. Я же, напротив, несколько слов тебе скажу, уродливая жирная сука. Как может такая дрянь как ты позволить себе издеваться и доводить его до такого состояния? У него глаза были на мокром месте! Он никогда не плакал из-за меня, даже когда сунул мне под нос те самые откровенные фотографии, опубликованные в газетах. И плакал из-за тебя? А ты, с твоим лицом и задницей как у кита, ещё привередничаешь?