— Не отрекаюсь, пришлось отслеживать.
— Кстати, вы откуда только что вернулись? — подколодно прищурился Буров. Всякую, пусть даже смертельно безнадежную, командировку за рубеж полковник преподносил с такой скопидомной щедростью, словно отправлял своих «волкодавов» не на шпионско-диверсионное задание, а на курорт.
— Из Ирака, естественно.
— Где тоже были законсервированы?
— Исходя из приказа, маз-зурка при свечах.
— Тогда какого дьявола?!
— Просто до сих пор мне еще не приходилось залегать в Союзе.
Полковник — коренастый, седовласый крепыш с ожоговыми шрамами на левой скуле, поднялся из-за стола, осмотрел рослого Курбанова, как карлик Гулливера, и, приподнимаясь на носках, прошипел:
— Так вот, здесь, в Союзе, если так пойдет и дальше, вам придется не только залечь, но и полечь. Потому как доигрались, мерзавцы забулдыжные. Но ты, Курбанов, именно ты, — в общении с ним полковник имел право переходить на «ты», в свое время майор начинал службу в армейской разведке под его командованием, — нам еще понадобишься. У тебя — опыт. У тебя аристократическая внешность. У тебя хватка. А главное — хладно-кро-вие. Понял?!
Хладнокровие любого из своих «бойцов» полковник истолковывал, как высшее проявление воинской доблести, а само определение «хладнокровный» звучало в его устах неоспоримой похвалой. Вот только тайной оставалось — какой именно смысл вкладывает полковник в это понятие в каждом конкретном случае.
— Так точно, понял. Командованию виднее, — безо всякого энтузиазма признал Курбанов.
— И потом, ты ведь у нас, кажется, детдомовский? — «Кажется» было явно излишним: полковник наверняка знал о нем все, вплоть до того, когда он впервые — тайком, в школьном туалете — пригубил окурок или потрогал за грудяшку свою одноклассницу. — А потому по рукам-ногам, как все многие-прочие, никакими сантиментами не связан. К тому же не женат, что делает тебя совершенно неоценимым.
— В каких-то пределах, — не стал скромничать майор.
Полковник закурил, предложил Курбанову, но, вспомнив, что, вдобавок ко всем его благостям, майор уже давно не курит, недовольно проворчал: «Ах, да… Ты из праведников». Курбанов помнил, что сам Буров непьющих-некурящих почему-то терпеть не мог. Хотя и не упускал случая пораспекать всякого, обнаруженного хотя бы слегка подвыпившим.
— Место я для тебя выбрал, — мечтательно повел подбородком Буров, — как для самого себя. Интерпартийный рай. Но помни: предательства не потерплю. Сомнений тоже. Понадобиться можешь в любое время суток. Выполнять будешь любые мои приказы. Мои — и ничьи больше. Разве что в самом ничтожном случае — человека, который назовет пароль.
— Намертво запоминаю.
— Запоминать будешь, вскрыв пакет, обнаруженный тобой уже непосредственно в «консервке». Там же будут инструкции. И помни: никто из людей, не знающих пароля, в обиталище твое проникнуть не должен.
— И что же это за рай? Отель, что ли?
— «Интернациональ». Дом отдыха, санаторий, пансионат, или что-то в этом роде, для всяких там забулдыжных мерзавцев, политэмигрантов. Причем расположен, обрати внимание, в Крыму.
— Значит, опять «за рубеж»?
Буров воинственно осклабился, очевидно, намереваясь разразиться по поводу Крыма как «зарубежья», но сумел удержаться и, нервно поиграв желваками, прорычал:
— А что, все может быть!.. И, если эти мерзавцы забулдыжные допустят до этого, придется тебе укореняться в Украине, как во всяком ином зарубежье.
— Ясно. Насколько я понял, «Интернациональ» — объект Управления делами КПСС, причем охрана его пока что наша, а не суверенной Украины.
— Однако все может случиться. Даже если полуостров окажется в руках новых украинских властей, ты должен оставаться там, причем оставаться нашим.
— Так точно.
— В любом случае, объект этот, думаю, еще долго будет числиться российским, поскольку делить крымское имущество окажется ох как трудновато. Как и все прочее в Украине. Пребывая очень недолгое и суровое время в руководстве крымского отделения разведки, я сам имел возможность немного познать, что такое Киммерия. Но главное, в чем я убедился, — нужно уходить в бизнес, так же, как уходит туда верхушка партии.
— В бизнес?! — напрягся майор. — То есть нужно подавать в отставку и уходить в бизнес?
— Что тебя пугает? Не ты первый. И не обязательно подавать в отставку. Впрочем, возможно, в отставку тебе и придется подать, но позже. Кстати, политика станет давить на тебя лишь постольку-поскольку. Что же касается «Интернационаля», именуемого с недавних пор «Лазурным берегом», то он нам еще может пригодиться. Не исключено, что когда-нибудь мне самому придется какое-то время пересидеть в этом пансионате, в секретном бункере. Но это так… — поморщился Буров, заметив удивление на лице майора. Он и сам остался недоволен собственными откровениями. Потомственный офицер разведки, привыкший жить полулегальной жизнью не только за рубежом, но и у себя на родине, он болезненно переживал всякую необходимость раскрывать хоть какой-либо секрет, хоть чуточку приподнимать завесу. — … Имея в виду самый крайний случай. Самый крайний, понял, майор?