Лейбеле тихонько свистнул:
— Пошли, братцы, пора!
Мы направились к реке. Я все время оглядывался. Две подруги все еще сидели на лавочке. Одна с письмом, другая без письма. Тоска одной имела адрес: рядовой Фроим, граница с турецким раем. Тоска другой искала адрес. Может быть, когда-нибудь она этот адрес найдет.
— Не надо, наверное, было подслушивать, — сказал я, — боюсь, мы взяли на себя большой грех.
— А? Ты что-то сказал, Шмуэл-Аба? Что ты говоришь? — будто проснулся мой друг Писунчик.
— Я ничего не сказал, Писунчик. Тебе померещилось, будто я что-то сказал.
Я вдруг почувствовал, что грех в такой момент говорить о грехе.
Мы пошли дальше. Лейбеле-пастух первым. Мы за ним.
— Шмуэл-Аба!
— А? Ты звал меня, Писунчик?
— Я? Тебе почудилось, Шмуэл-Аба.
— Может, это ты Лейбеле? Ты окликнул меня?
— Ты что, спишь, Шмуэл-Аба? — Лейбеле удивленно посмотрел на меня.
Кто же все-таки меня окликнул? — подумал я. Я ведь слышал, как меня окликнули.
Наверное, мне все-таки померещилось. Нет, мне все-таки померещилось, решил я.
Я тогда не знал, что бывает в раю такая тишина, которая окликает тебя, чтобы ты ее услышал.
Мы услышали шум реки и зашагали быстрее. Шум приближался.
Большие часы на башне дворца царя Давида стали бить. Я считал: один, два, три, четыре..
— Десять, десять часов, — сказал мой друг Писунчик.
— У нас есть почти два часа на реку, — заметил Лейбеле-пастух, — ровно в двенадцать мы должны быть у дворца. Это начинается в двенадцать.
— Что? — спросили мы, я и мой друг Писунчик.
— Сами скоро увидите, — улыбнулся Лейбеле. Его улыбка длилась всего мгновение.
Мы подошли к реке. Как серебряная лента, вилась она и чуть ли не слепила глаза.
Мы присели на берегу. Никто не произнес ни слова. Только река бормотала.
Я опустил ногу в воду. Вода была холодной и прозрачной. Мой друг Писунчик бросил камешек.
— Что ты наделал! — Лейбеле-пастух в испуге схватил Писунчика за руку.
Но было поздно, камешек, который мой друг Писунчик бросил в реку, разбудил русалку Соре-Гитл, и та всплыла из глубины. Ее волосы были спутаны, глаза заспаны.
— Кто бросил камень? — спросила она. — Кто разбудил меня?
— Я! — ответил Писунчик. — Я не нарочно.
Русалка Соре-Гитл была старой девой. Она страдала бессонницей и поэтому, прежде чем лечь спать, всегда принимала снотворное.
— За то, что ты меня разбудил, — сказала она моему другу Писунчику, — будешь моим женихом.
Писунчик побелел как мел, у него зуб на зуб не попадал, его счастье, что Лейбеле-пастух вмешался.
— На кой черт тебе жених, Соре-Гитл? — спросил он русалку. — Столько лет обходилась без жениха и дальше обойдешься.
Русалка чуть не плакала:
— И как же я теперь засну? Последний порошок приняла, а райская аптека закрыта. Как же я засну?
— Глупости ты говоришь, Соре-Гитл. Чтобы заснуть, тебе жених не нужен. Сейчас ты у меня и так заснешь.
Лейбеле замяукал как кот. Он подал нам знак, и мы устроили такой кошачий концерт, что русалка вся аж позеленела и пожелтела. Она схватилась руками за голову и завопила не своим голосом. Но мы не останавливались до тех пор, пока она не скрылась под водой, ругая нас на чем свет стоит.
— А теперь деру! — сказал Лейбеле.
Мы расправили крылья и полетели стрелой.
— Ты спас мне жизнь, — сказал Писунчик Лейбеле. — Лучше уж быть пажом царя Давида, чем женихом этой уродины.
— Откуда ты знал, Лейбеле, — спросил я, — откуда ты знал, что русалка не выносит мяуканья?
— Это хорошая история, только короткая, — начал Лейбеле. — Когда-то у русалки был жених. Тьфу, что я говорю!.. Ну, сватали ей одного. Жених пришел в гости, вмешалась кошка, и все пошло прахом.
— Что значит вмешалась кошка и все пошло прахом? Объясни.
— Что тут объяснять? Когда они, эта парочка то есть, сидели в комнате и разговаривали, кошка опрокинула горшок сметаны на жениха. Он разозлился, назвал русалку «дурой несчастной» и больше не хотел о ней слышать. С тех пор она сидит в девках, страдает бессонницей и чуть только заслышит «мяу», готова утопиться.
Мой друг Писунчик возблагодарил Бога за свое спасение. Он все еще был белее мела. Никак не мог прийти в себя.
Только когда шум реки смолк, Писунчик успокоился. Он трижды сплюнул:
— Чтоб ей повылазило, чтоб ее перекосило, чтоб ей пусто было!
Мы рассмеялись. Лейбеле чуть не задохнулся от смеха. Едва отдышался.
— На этот раз ты отделался легким испугом. В следующий раз будь начеку.
Мы стали спускаться. Было еще далеко до двенадцати, и мы не торопились.